Вячеслав Гот – Смерть в Мариинском театре (страница 3)

– Ну что там? – спросила она с тревогой.

– Умер человек, – коротко ответил Громов.

– Бедный… А говорили, здоровый был.

– Говорили, – согласился Громов.

Он закурил папиросу, глядя, как разъезжаются кареты, как публика шушукается, обсуждая трагедию. Красивая дама в соболях садилась в экипаж, и Громов узнал в ней приму-балерину, которую видел на афише. Анна Репина. Лицо у нее было спокойное, даже довольное. Чему радуется, подумал Громов. Человек умер.

– Леша, поехали домой, – потянула его сестра. – Холодно.

– Поехали.

Он докурил, бросил окурок в урну. Но мысль не отпускала. Синие губы. Расширенный зрачок. Тень в ложе.

Сердце, говорят?

Не похоже.

Слишком гладкая смерть для человека с такой негладкой репутацией. Слишком вовремя. Слишком театрально.

Громов обернулся на здание театра. В окнах еще горел свет – там, за кулисами, метались тени. Там доделывали свою работу те, кому аплодисментов мало, кому нужно больше – власть, деньги, месть.

– Красивый спектакль, – сказал он вслух.

– Что? – не поняла сестра.

– Говорю, постановка хорошая. Жаль только, финал фальшивый.

И они пошли к извозчику, а за спиной у них, в темноте ночного Петербурга, замер Мариинский театр – храм искусства, где только что разыграли первую смерть в новом, еще не дописанном сценарии.

Глава 3. Молчаливый свидетель. Беседа с вдовой

На следующее утро Петербург проснулся с газетами в руках. «Новое время» вышло с траурной рамкой: «Скоропостижная кончина известного мецената Д.И. Верещагина». «Биржевые ведомости» поместили некролог на первой полосе, где покойный именовался не иначе как «ангел-хранитель русского искусства». «Петербургский листок» пустил слух, что сердце мецената не выдержало красоты «Пиковой дамы» – «умер под звуки любимой оперы, что может быть прекраснее для истинного ценителя?».

Громов читал всё это за утренним чаем в своей казенной квартире на Лиговке. Сестра Катерина суетилась у печки, поглядывая на брата с тревогой.

– Ты чего не ешь? Остынет ведь.

– Не хочется.

– Всё о том вчерашнем думаешь? Брось, Леша. Начальство сказало – сердце, значит сердце. Не твое это дело.

Громов отложил газету. Начальство действительно сказало. Утром, когда он явился в управление, подполковник Мыльников вызвал его к себе и велел «не совать нос куда не просят».

– Верещагин – человек известный, – внушал Мыльников, поглаживая бакенбарды. – С родственниками при дворе. Нам только скандала не хватало. Врачи дали заключение – остановка сердца. Дело закрыто. Ты меня понял?

– Понял, – ответил Громов.

Но понял он другое. Если дело закрывают так быстро, значит, кто-то очень хочет его закрыть. Значит, есть что скрывать.

Поэтому вместо того, чтобы отправиться в участок, он поехал на Офицерскую улицу, где в собственном особняке жила вдова Верещагина.

Дом мецената был из тех, что называют «барскими гнездами»: особняк в стиле позднего классицизма, с колоннами и лепниной, с чугунной оградой и запертыми воротами. Громов позвонил. Долго не открывали. Наконец вышел швейцар в ливрее, оглядел небогатый мундир сыщика с явным пренебрежением.

– Их высокоблагородие никого не принимают. Траур-с.

– Передайте, что от сыскной полиции. По делу о смерти господина Верещагина.

Швейцар поколебался, но исчез. Вернулся через пять минут и нехотя провел Громова в дом.

Внутри было сумрачно. Зеркала завешаны черным крепом, часы остановлены. В гостиной, отделанной малиновым деревом, горели только две свечи в высоких подсвечниках. У окна, спиной к свету, сидела Елизавета Петровна.

Громов помнил ее с прошлого вечера – бледная, застывшая, с пустыми глазами. Сегодня она выглядела иначе. Спокойной. Слишком спокойной для женщины, которая вчера потеряла мужа.

– Садитесь, господин сыщик, – голос у нее был ровный, без слез. – Вам чаю?

– Благодарю, не стоит. Я ненадолго.

Он сел в кресло напротив, рассматривая вдову. Лет тридцати пяти, не больше. Хороша собой – тонкие черты лица, темные волосы убраны в строгую прическу, траурное платье сидит безупречно. Только руки выдают волнение: пальцы теребят кружевной платок, сминают его, расправляют и снова мнут.

– Еще раз примите мои соболезнования, – начал Громов. – Я понимаю, что вам тяжело, но служба обязывает задать несколько вопросов.

– Я уже всё рассказала вчера, – она подняла на него глаза. – Врач сказал – сердце. Что еще вам нужно?

– Формальности, сударыня. Вы же знаете, бумага любит порядок. Расскажите мне о вчерашнем вечере. Подробно.

Она вздохнула, поправила платье.

– Мы приехали в театр около семи. Дмитрий Ильич хотел быть пораньше – он любил пройтись по фойе, встретить знакомых. В ложе мы были уже за четверть часа до начала. С нами были граф Толстой с супругой… то есть графиня Толстая, моя тетушка, и Петр Аркадьевич Сухотин, чиновник министерства.

– Кто еще заходил в ложу?

– Никто. Мы сидели вчетвером весь вечер.

– А до начала? Перед спектаклем?

Вдова замялась на секунду. Самую малость. Но Громов заметил.

– Перед спектаклем Дмитрий Ильич отлучался. Ненадолго. Сказал, что хочет пройтись за кулисы, поздороваться с артистами. Он всегда так делал.

– И вы не пошли с ним?

– Я осталась с графиней. Мы говорили о.… впрочем, это неважно.

Громов кивнул, делая пометку в блокноте.

– А когда он вернулся, вы ничего не заметили? Может быть, он был взволнован? Или наоборот – спокоен?

– Он был как обычно, – пожала плечами вдова. – Улыбался, шутил. Сказал, что в театре всё благополучно, что Репина сегодня в ударе будет.

– Репина? Прима-балерина?

– Да. Дмитрий Ильич очень ценил ее талант. Он вообще много делал для театра. Для артистов.

Громов снова кивнул, пряча усмешку. «Ценил талант» – так обычно говорят о меценатах, которые ценят не только талант. Он вспомнил записку, которую вчера, перед спектаклем, горничная передала балерине. Случайно услышал, когда стоял в толпе зевак. «После спектакля. Жду в буфете». Интересно, о чем хотел поговорить меценат с примой?

– Скажите, сударыня, – Громов подался вперед, – у вашего супруга были враги?

Вдова подняла брови. Искренне удивилась или искусно сыграла?

– Враги? У Дмитрия Ильича? Господь с вами. Его все любили. Он стольким помогал, стольких поддерживал. Артисты его боготворили, купцы уважали, при дворе ценили.

– А в театре? Никто не держал на него обиды?

– Обиды? – она слегка нахмурилась. – Знаете, господин сыщик, в театре всегда много страстей. Артисты – люди самолюбивые. Кому-то могло не нравиться, что Дмитрий Ильич кому-то покровительствует больше, кому-то меньше. Но чтобы враги… Нет. Не верю.

– А долги? У него были должники?

– Дмитрий Ильич никому не давал в долг. Он дарил. Помогал безвозмездно. Это не долги, это благотворительность.

Громов слушал и дивился. Слишком гладко. Сладко до приторности. Ни одного темного пятна на сияющем образе. Так не бывает. У каждого человека есть тень. У этого, похоже, тень отрезали и спрятали в сундук.

– Простите за нескромный вопрос, сударыня. Вы сами как ладили с супругом?

Она замерла. Платок в руках перестал мяться.

– Что вы имеете в виду?