Вячеслав Гот – Смерть в Мариинском театре (страница 2)

Но вслух ничего не сказал.

Не его дело. Он здесь зритель, а не сыщик. Полиция разберется. Скажут – сердце, значит сердце.

Однако, выходя на улицу в толпе нарядной публики, он всё думал об этих синих губах и о том, как дернулось тело перед смертью.

Аплодисменты смолкли. Театр опустел. Только за кулисами еще горел свет, и тени метались по стенам, словно репетируя новый, еще не написанный спектакль.

Глава 2. Взгляд с галерки

Галерка в Мариинском театре – место особое. Здесь воздух, спертый от дыхания сотен людей, здесь скамьи деревянные и жесткие, отсюда сцена кажется игрушечной, а артисты – крошечными марионетками. Но отсюда же видно всё. Весь зал как на ладони. Все ложи, все ярусы, все потайные углы, куда не достанет взгляд из партера.

Алексей Громов сидел на галерке и мучился.

Он мучился оттого, что воротничок мундира натирал шею оттого, что сестра всю дорогу до театра читала ему нотации о пользе прекрасного, и оттого, что Чайковский, при всей своей гениальности, наводил на него тоску. Громов любил музыку попроще – ту, что под гитару поют в трактирах, с надрывом и без затей.

– Леша, ты хоть делай вид, что тебе интересно! – шипела сестра, Катерина, поправляя единственное свое приличное платье, купленное ради этого случая в рассрочку.

– Мне интересно, – соврал Громов, косясь на часы.

До антракта оставалось еще полчаса.

Он перевел взгляд вниз. Ложи бенуар сияли позолотой и бриллиантами. В одной из них, в третьей от сцены, сидел тот самый известный меценат, о котором Катерина рассказывала всю дорогу. Верещагин. Громов видел его портреты в газетах – холеный, сытый, с тяжелым взглядом исподлобья.

– Видишь? – Катерина ткнула его локтем в бок. – Вон он, благодетель наш! Говорят, он в этом году театральному училищу десять тысяч пожертвовал. Десять тысяч, Леша! Ты представляешь?

Громов представлял. Он представлял, сколько таких «десяти тысяч» прошло через руки этого человека и сколько из них было честно нажито, а сколько – выжато из чужих судеб. Сыскной нюх подсказывал ему: за красивой картинкой всегда прячется что-то некрасивое. Так уж устроен мир.

– Не зевай, – буркнул он, но сестра уже не слушала – завороженно смотрела на сцену, где Графиня в белом призрачном одеянии пугала несчастного Германа.

Громов снова уставился на ложу Верещагина.

И тут он увидел то, чего видеть не полагалось.

В полумраке ложи мелькнуло движение. Кто-то стоял за спиной мецената, кто-то, кого не было видно из зала. Громов прищурился – глаза у него были острые, наметанные на слежке. Фигура была то ли мужская, то ли женская – не разобрать. Слишком далеко, слишком темно.

Но движение было странным. Рука, протянутая к Верещагину, и тут же убранная назад.

Громов подался вперед, чуть не свалившись с жесткой скамьи.

– Ты чего? – дернулась сестра.

– Тихо.

Он смотрел не отрываясь. Фигура исчезла. В ложе остались только Верещагин и его супруга, сидевшая рядом. Или ему показалось?

А потом случилось то, о чем наутро напишут все газеты.

Верещагин дернулся.

Именно так – резко, всем телом, словно через него пропустили электрический разряд. Руки вцепились в бархатный поручень. Голова запрокинулась, потом упала вперед. Громов видел всё: как обмякло тело, как покатился цилиндр, как вскочила супруга, как заметались люди в ложе.

– Господи! – ахнула Катерина, тоже заметившая суматоху внизу. – Что там? Что случилось?

Зал еще аплодировал, не понимая. Занавес закрывался, публика в партере вставала, вызывая артистов. Только на галерке, где сидел Громов, начали оглядываться – туда, где в ложе бенуар происходило что-то не по сценарию.

– Пойдем, – сказал Громов, вставая.

– Куда? Спектакль же не кончился!

– Пойдем, говорю.

Он пробирался сквозь толпу зевак, спускался по крутым лестницам, лавировал между нарядными дамами и важными господами. Сестра едва поспевала за ним, придерживая юбки.

Внизу, у служебного входа, уже собралась толпа. Громов протолкался вперед, показал полицейскому на груди значок – неофициально, мол, свой, пропусти.

– Что тут?

– Меценат наш, Верещагин, – ответил околоточный, молодой парень с испуганными глазами. – Сердце, говорят. Доктор сказал – остановка.

Громов шагнул ближе. Тело лежало прямо на ковровой дорожке, накрытое чьим-то сюртуком. Рядом суетились люди во фраках, дама в бриллиантах прижимала платок к лицу. Врач, сухонький старичок, уже закрывал саквояж.

– Позвольте, – Громов наклонился над телом.

– Вы кто такой? – возмутился чиновник из министерства. – Здесь полиция разберется!

– Я и есть полиция, – Громов показал значок. – Сыскное отделение.

Чиновник поперхнулся, но возражать не посмел.

Громов осторожно откинул край сюртука. Лицо Верещагина было спокойным, почти умиротворенным. Только губы – синие. Темно-синие, как чернила. И на воротничке сорочки, у самой шеи, темное пятно. Маленькое, с копейку.

– Рвота была? – спросил Громов у врача.

Врач покосился на него с недоумением.

– Что? Нет. Откуда? Он же упал сразу…

– Судороги? Задыхался?

– Господин сыщик, – врач поджал губы, – я тридцать лет практикую. Остановка сердца выглядит именно так. Внезапно. Без предупреждения.

– Я не про предупреждение, – Громов приподнял веко покойного. Зрачок был расширен, почти не видно радужки. – Я про симптомы.

Врач пожал плечами.

– Ничего такого не было. Упал – и всё.

Громов выпрямился. Огляделся. В глазах окружающих читалось только одно: соболезнование, испуг, любопытство. Никто не смотрел на покойного так, как смотрел он. Никто не видел синих губ и расширенных зрачков.

– Кто был в ложе? – спросил он у чиновника.

– Супруга, Елизавета Петровна. Графиня Толстая, тетушка ее. И я, собственно. Больше никого.

– А тот, кто стоял за спиной?

Чиновник вытаращил глаза.

– Простите?

– За спиной Верещагина. Перед тем, как он упал. Кто-то подходил.

– Господь с вами! – чиновник перекрестился. – Никого не было. Мы все сидели на местах. Я клянусь!

Громов посмотрел на супругу. Елизавета Петровна стояла у стены, бледная, с остановившимся взглядом. Она не плакала. Женщины в таких случаях обычно плачут. Или падают в обморок. Или кричат. Эта молчала. Смотрела куда-то в пустоту перед собой и молчала.

– Сударыня, – Громов подошел к ней, – простите за вопрос в такую минуту. Вы не заметили ничего необычного перед смертью вашего супруга? Может быть, кто-то входил в ложу? Подавал что-то? Говорил с ним?

Она подняла на него глаза. Пустые, сухие глаза.

– Никого, – сказала тихо. – Мы слушали музыку. Он слушал музыку. А потом… потом он упал.

– А занавес? – не унимался Громов. – Когда закрывался занавес, вы смотрели на сцену или на мужа?

– На сцену, – выдохнула она. – Я смотрела на сцену.

Врал кто-то из них. Или чиновник, или супруга. Потому что Громов своими глазами видел: в ложе кто-то был. Рука, протянутая к Верещагину. Тень. Движение.

Он вышел на улицу. Сестра ждала его у колонны, кутаясь в легкий платок – вечер был прохладный.