Вячеслав Гот – Смерть в Мариинском театре (страница 4)

– То и имею. Семейная жизнь. Счастливы были?

– Мы прожили двенадцать лет, – голос ее чуть дрогнул. – Дмитрий Ильич был прекрасным мужем.

– Детей вам бог не дал?

– Нет, – коротко ответила она. И добавила после паузы: – К сожалению.

Громов почувствовал фальшь. Не в словах – в паузах. Слишком длинных, слишком обдуманных. Она не говорила – она отвечала заученный урок.

– Вы знали, что вчера, перед смертью, ваш супруг передал записку Анне Репиной? Приглашал ее на встречу после спектакля.

Глаза вдовы блеснули. Всего на миг. Потом снова стали пустыми и печальными.

– Дмитрий Ильич часто обсуждал с артистами контракты, постановки. Это обычное дело.

– И вас это не тревожило?

– Мне нечего было тревожиться, – отрезала она. – Я доверяла мужу.

Громов поднялся, пряча блокнот.

– Благодарю вас, сударыня. Вы очень помогли следствию.

Она тоже встала, проводила его до дверей гостиной. У самого порога Громов обернулся:

– И последнее. Вы вчера сказали, что смотрели на сцену, когда муж упал. А ваш спутник, господин Сухотин, утверждает, что вы сидели с открытыми глазами, но смотрели не на сцену. Он говорит – вы смотрели на мужа.

Вдова побледнела. Всего на секунду. Потом овладела собой.

– Сухотин ошибся. В темноте всё могло показаться. Я смотрела на сцену.

– А движение за спиной мужа вы видели?

– Какое движение?

– Тень. Чья-то рука. Перед тем, как он упал.

– Ничего не видела, – твердо сказала она. – Там никого не было.

Громов поклонился и вышел.

На улице он закурил, глядя на завешенные трауром окна особняка. Слишком ровные показания. Слишком гладкая репутация. Слишком спокойная вдова.

Женщина, которая только что потеряла мужа, не может быть такой спокойной. Или она его не любила – или она знает больше, чем говорит.

А тень в ложе? Рука? Кто-то был там. Громов не мог ошибаться. Глаза у него наметанные, не раз проверенные в деле.

Он докурил и пошел прочь, но на углу Офицерской остановился. Из подворотни за ним наблюдали. Маленький, вертлявый человечек в потертом пальто, с лицом, похожим на крысиную мордочку. Увидев, что Громов заметил его, шмыгнул в арку и исчез.

Громов усмехнулся. Слежка? Уже интересно.

Значит, кто-то очень не хочет, чтобы сыщик копал дальше. Или кто-то очень хочет знать, что он накопал.

Он повернул к дому, но в голове уже зрело решение: завтра же он пойдет в театр. Поговорит с артистами, с рабочими, с теми, кто видел Верещагина за кулисами в последний час его жизни. И с Анной Репиной – обязательно.

Потому что, если смерть мецената была не случайностью, убийца все еще там. За кулисами. И готовит новый спектакль.

Глава 4. Коридоры власти и интриг

Мариинский театр днем оказался совсем не тем храмом искусства, каким виделся Громову вечером. При свете серого петербургского утра, просачивающегося сквозь запыленные окна, он выглядел обычным казенным учреждением – с длинными коридорами, скрипучими половицами и запахом канцелярской пыли, перемешанным с театральным духом – клеем, краской и пудрой.

Громов явился с утра пораньше, предъявил в подъезде свой значок и потребовал проводить его к директору. Швейцар, тот самый, что вчера ловил каждое слово господ, сегодня смотрел на сыщика свысока, но перечить не посмел.

Директор императорских театров, тайный советник князь Сергей Михайлович Волконский, принимал в своем кабинете, отделанном с той избыточной роскошью, которая должна была напоминать посетителям о величии империи. Высокие дубовые панели, портреты государей в золоченых рамах, тяжелые портьеры с золотыми кистями. Сам князь, сухощавый, с благообразной сединой в бакенбардах и усталым взглядом человека, который всё на свете видел и ничему не удивляется, сидел за массивным столом и перебирал бумаги.

– Господин Громов? – он поднял глаза на вошедшего. – Сыскная полиция? Присаживайтесь. Чем обязан?

Громов сел в предложенное кресло, оглядываясь. В кабинете, кроме них, находился еще один человек – молодой, в вицмундире министерства двора, с тонкими усиками и цепкими глазами. Он стоял у окна и делал вид, что рассматривает Неву за стеклом, но Громов сразу понял: этот слушает и запоминает.

– Меня интересуют обстоятельства смерти господина Верещагина, – начал Громов без предисловий.

Князь Волконский поднял брови:

– Но, насколько мне известно, врачи дали заключение. Сердечная недостаточность. Дело закрыто.

– Формально – да, – кивнул Громов. – Но у меня есть некоторые сомнения.

– Сомнения? – переспросил молодой человек у окна, оборачиваясь. – Какие же?

Громов посмотрел на него вопросительно.

– Барон фон Клейст, – представился тот. – Состою при дирекции по особым поручениям. Собственно, я курировал вопросы, связанные с господином Верещагиным. Он был нашим главным благотворителем.

– Вот как, – Громов прищурился. – Тем лучше. Может быть, вы сможете пролить свет на некоторые обстоятельства.

Барон и князь переглянулись. В этом взгляде Громов прочел то, что и ожидал: они уже всё обсудили без него и выработали общую линию.

– Спрашивайте, – разрешил князь, откидываясь в кресле.

– Господин Верещагин часто бывал в театре?

– Постоянно, – ответил барон. – Он был нашим попечителем. Без его поддержки многие постановки были бы невозможны. Он финансировал балетную труппу, оплачивал костюмы для новых спектаклей, жертвовал на театральное училище.

– И, надо полагать, пользовался особыми привилегиями?

Князь слегка поморщился.

– Какие привилегии вы имеете в виду?

– Свободный доступ за кулисы, например. Возможность общаться с артистками без свидетелей.

Барон усмехнулся, но промолчал. Князь ответил сухо:

– Господин Верещагин был уважаемым человеком. Мы не считали нужным ограничивать его в передвижениях по театру. Тем более что он часто обсуждал с артистами творческие вопросы.

– Творческие, – повторил Громов. – Понимаю.

Он выдержал паузу, давая им возможность продолжить, но оба молчали.

– Скажите, – Громов сменил тему, – у Верещагина были здесь недоброжелатели?

Барон и князь снова переглянулись.

– Недоброжелатели? – переспросил барон. – У мецената, который раздавал деньги? Это вряд ли.

– А у человека, который имел влияние на распределение ролей? На контракты? На судьбы артистов?

Князь Волконский кашлянул в кулак.

– Видите ли, господин сыщик, в театре, как и везде, есть своя иерархия. Конечно, мнение такого человека, как Верещагин, учитывалось. Но окончательные решения принимала дирекция. Только дирекция.

– И все же, – настаивал Громов, – кто-то мог быть недоволен его вмешательством?

Барон фон Клейст подошел к столу, взял папку с бумагами, полистал ее, делая вид, что ищет что-то важное.

– Понимаете, – сказал он негромко, – Верещагин был человеком со сложным характером. Он помогал, но… как бы это сказать… не бескорыстно.

– То есть?