Вячеслав Гот – Смерть на вечернем плавании (страница 3)

Прямо на неё.

Прямо в глазок двери 12Б.

Миссис Бичем отшатнулась. Сердце, которое она считала крепким, как копилка её покойного мужа (и столь же пустым), сделало кульбит и замерло где-то в горле. Она замерла у двери, прижавшись спиной к тёплому дереву, и молилась всем святым, каких помнила. Святая Этель, в честь которой её назвали — хотя кто такая святая Этель, она никогда не интересовалась. Святая Тереза, потому что у неё была коробка конфет с её портретом. Даже святому Иуде, которого в приличном доме не поминают.

Прошла минута. Другая.

Тишина.

Миссис Бичем выдохнула. Осторожно, едва дыша, она снова припала к глазку.

Коридор был пуст.

Совсем.

Даже лампы горели ровнее, как будто ничего не случилось. Ковровая дорожка лежала неподвижно. Таблички висели прямо. Мир вернулся в свою скучную, предсказуемую колею.

— Чай, — сказала миссис Бичем вслух, потому что она была британкой до мозга костей, а в Британии нет такой трагедии, которую нельзя было бы пережить за чашкой чая. — Мне определённо нужен чай.

Она отошла от двери, налила из термоса горячей воды (привычка одинокой женщины — в любой момент быть готовой к осаде, холоду или внезапным гостям), заварила «Эрл Грей» в толстостенной кружке. Взяла пригоршню печенья «Рич Ти» из жестяной коробки, на которой был нарисован корги, и села в кресло у иллюминатора.

Ночь за стеклом была чёрной, как тушь. Иллюминатор отражал её лицо — круглое, с седыми кудряшками, с двумя морщинками от переносицы к ушам. Она смотрела на своё отражение и думала: «Ты старая дура. Тебе показалось. Тень без лица? Выдумаешь же такое. Начиталась детективов на ночь».

И всё же она не легла обратно до половины первого.

И всё же она не выключила свет.

И всё же, когда она наконец уснула — ей приснилось море. Не ласковое, не спокойное. А такое, каким оно бывает перед самой гибелью корабля: чёрное, маслянистое, и из него тянутся руки. Много рук. И у каждой нет лица.

Утром миссис Бичем проснулась от крика.

Кричал стюард.

Кричал в коридоре, прямо за её дверью.

— Мистер Хардинг! Сэр! Вы там? Сэр! О, Боже… О, Господи Иисусе… ПОМОГИТЕ! КТО-НИБУДЬ!

Миссис Бичем выскочила в коридор, забыв накинуть халат. В ночной рубашке, босая, с кружкой остывшего чая в руке (она так и не выпустила её всю ночь — вот что значит привычка), она увидела стюарда. Молодой парень, веснушчатый, с рыжими кудрями. Он стоял на коленях перед дверью каюты 12Г.

Дверь была заперта.

Изнутри.

Миссис Бичем посмотрела на табличку.

«Мистер Дж. Хардинг».

И вдруг она вспомнила тень.

Ту, что скользила мимо её двери. Ту, что остановилась у каюты 12В на секунду. Ту, что пошла дальше, к 12Г.

«У неё не было лица», — подумала миссис Бичем. И чашка дрогнула в её руке. — «У неё не было лица, потому что она пришла за тем, у кого оно ещё было. А теперь, наверное, уже нет».

Она перевела взгляд на дверь 12В.

Бледно-лиловый шёлк ночной рубашки топорщился на холодном коридорном ветру. Миссис Бичем ещё не знала, что через десять минут прибежит высокий серьёзный джентльмен с блокнотом в кармане, который представится как Чарльз Грей, и спросит её: «Что вы видели? Пожалуйста, каждую деталь. Даже те, которые кажутся вам глупыми».

Она расскажет всё.

Про тень.

Про гладкость вместо лица.

Про то, как тень остановилась у каюты 12В.

А когда она расскажет, Грей посмотрит на дверь 12В — белую, лакированную, безупречную — и спросит тихо, едва слышно:

— А кто живёт в 12В?

Ответа он не получит. Потому что стюард, всё ещё стоящий на коленях, заорёт снова:

— СЛЕДЫ! СМОТРИТЕ! ТАМ НЕТ СЛЕДОВ НА КОВРЕ! НИ ОТ КОГО! ОТКУДА ОН ВОШЁЛ?

И Чарльз Грей, человек, который никогда не торопился, вдруг побежит.

Побежит в каюту 12Г, чтобы увидеть тело.

Глава 4. Штиль перед бурей

В 23:07 электрик Сэмюэль Бриггс закурил сигарету у распределительного щита.

Он не должен был курить в служебной зоне. Инструкция, параграф четырнадцатый, пункт «С»: «Курение табачных изделий в отсеках с высоким напряжением категорически воспрещается». Но инструкцию писал человек, который последний раз видел корабль на картинке в журнале «Морской сборник». А Бриггс видел этот щит каждую ночь уже семь лет. Семь лет, сто четырнадцать рейсов, двенадцать тысяч триста двадцать семь сигарет. (Он считал. Ему было скучно.)

Ночь стояла тихая. Слишком тихая. Если бы Бриггс был человеком образованным, он сказал бы: «штиль». Но он был электриком, и потому думал про себя: «Пахнет коротким замыканием. Или чем-то похуже».

Щит гудел ровно. Лампы на палубах горели без мерцания. Стрелки вольтметров застыли в положении «норма». Идеальная работа. Такая, что хочется плюнуть и уйти.

Бриггс не ушёл. Он остался, потому что часы показывали 23:08, а в 23:15 надо было проверить восточный коридор первого класса. Не по инструкции. По привычке. Иногда лампы в дешёвых бра начинали моргать после перегрузки камбуза. А камбуз как раз закончил готовить закуски к полуночному буфету.

— Сэм, ты слишком стар для этого дерьма, — сказал он себе и затушил сигарету о подошву ботинка.

В 23:12 он вошёл в восточный коридор.

Коридор был длинным, метров тридцать. Правый борт. Направо — каюты с 12А по 12М. Налево — глухая стена с тремя запертыми дверями служебных помещений. Пол застелен дорожкой цвета бордо. Свет — бра в форме раковин, по два на каждую дверь.

Бриггс прошёл до конца коридора. Ничего. Два пассажира — мужчина и женщина — разговаривали у каюты 12В. Мужчина крупный, с тяжёлой челюстью. Женщина худая, тёмная, с лицом, как у голодной кошки. Бриггс отвёл глаза. Ему не нравилось, когда пассажиры смотрели на него. В их взглядах было что-то… требовательное. Как будто он должен был отвечать за всё — за свет, за тепло, за то, что море не заливает палубу, и за то, что их мужья перестали их любить.

— …вы не понимаете, — услышал он голос женщины. Тихий. Злой. — Вы вообще никогда ничего не понимали, Хардинг.

— Оставь меня, Ирэн, — ответил мужчина. — Не здесь.

— А где? Наденете свой новый костюм и пригласите меня на танец? Костюм, который Хейз перешивал три раза. Бедный Хейз. Ему бы пальцы отрезать за такое терпение.

— Замолчи.

— Уже не могу.

Ирэн Вейл развернулась и ушла в сторону носа. Хардинг остался стоять у своей двери, 12Г. Провёл рукой по лицу. Вошёл внутрь. Дверь закрылась с тихим, вежливым щелчком — корабельные замки не умели хлопать.

Бриггс посмотрел на часы. 23:14.

Он повернулся, чтобы уйти — и в этот момент погас свет.

Не во всём коридоре. Не на корабле. А именно в этом отрезке — метров пять, от каюты 12Б до каюты 12Е. Бра погасли ровно, без треска, без запаха горелой проводки. Как будто кто-то просто переключил рубильник.

Бриггс замер.

Это было неправильно. Глубоко, профессионально неправильно. Такие вещи не случаются сами. Проводка на «Галатее» была старая, но надёжная. Она могла перегореть, замкнуть, заискрить. Но не выключиться сама собой ровным квадратом, как по линейке.

Он достал фонарик — старенький «Эверэди», с потёртым корпусом — и щёлкнул кнопкой.

Луч выхватил кусочек ковровой дорожки, табличку «12Б», пустоту.

— Есть кто? — спросил Бриггс.

Тишина.

По идее, надо было идти к щиту. Проверить автоматы. Выяснить, какой чёрт дёрнул за рубильник именно в этом сегменте. Но ноги не слушались. Ноги хотели остаться на месте, потому что в темноте, освещённой только узким лучом, коридор казался другим. Длиннее. Уже. И пахло в нём не лаком и ковром, а чем-то сырым, солоноватым, как вода из трюма.