Вячеслав Гот – Смерть на вечернем плавании (страница 2)

Она мельком взглянула на Грея. Секунда. Может быть, две. И отвела глаза. Но за эту секунду Грей успел прочитать в её взгляде то, что другие прочитали бы за час разговора: усталость, лёд под слоем вулканического пепла, и — странное дело — любопытство. Не к нему. К чему-то, что произойдёт позже.

«Она чего-то ждёт», — подумал Грей. — «И не премьеры своей пьесы.»

Он взял бокал шампанского, который предусмотрительный метрдотель уже наполнил. Отпил. Прикус йода — верный признак корабельной воды, в которой отмачивали бутылки. Грей почувствовал на языке этот едва уловимый металлическо-солёный оттенок и вдруг подумал: «Йод. Обеззараживает. Для чего на этом корабле нужно обеззараживание?»

За столом разговаривали. Грей слушал.

Миссис Крабтри обсуждала с дамой в зелёном платье достоинства бисквитов с имбирём. Дама в зелёном представилась женой часовщика из Эксетера и звала себя просто «миссис Эшворт». Слишком просто. Никто, кто называет себя «просто», не бывает простым.

Майор Фенвик увлечённо рассказывал соседке слева о том, как в сорок первом он подстрелил носорога. Соседка — бледная девушка лет двадцати двух с испуганными глазами — слушала, кивая через каждые три слова. Девушку звали Мейбл, фамилию Грей не расслышал. Но расслышал, как майор дважды назвал её «душечка» и один раз — «лапушка».

Прямо напротив Грея сидел мужчина, который до сих пор не произнёс ни слова. Лет сорок. Лицо вытянутое, землистое. Одет хорошо, но небрежно — галстук сбился на полдюйма влево. Он смотрел в тарелку и медленно, методично резал котлету на кусочки величиной с почтовую марку. Семь кусочков. Семь. Опять семь. Грей почувствовал, как у него внутри шевельнулось что-то вроде узнавания.

— Мистер Рейнольдс? — спросил он негромко.

Мужчина поднял глаза. Глаза были мутные, как вода после шторма.

— Простите?

— Вы мистер Рейнольдс? Извините, мне показалось, я слышал вашу фамилию.

— Хардинг, — сказал мужчина. — Джордж Хардинг.

Грей мысленно поставил галочку. Тот самый. Хардинг. Портной. Костюм. Ссора у трапа. Вот он, собственной персоной — крупный, тяжёлый, с лицом уставшего хищника. Только что он резал котлету с такой сосредоточенностью, будто это был свидетель, которого нужно уничтожить без следа.

— А, мистер Хардинг, — Грей улыбнулся самой безобидной своей улыбкой. — Слышал, вы отличный игрок в бридж.

— Плохо слышали, — буркнул Хардинг и отвернулся к окну. Иллюминатор показывал только чёрную воду и редкие блёстки далеких огней. Корабль уже шёл полным ходом. Лондон остался за кормой.

— Скучаете по суше? — спросил Грей.

— Я скучаю по людям, которые не задают глупых вопросов, — ответил Хардинг.

Грей не обиделся. Он счёл.

За десертом — а подавали лимонный пудинг с меренгой — разговор перешёл на общую тему. Майор Фенвик вдруг понизил голос и сказал:

— А слышали историю про туристку, что исчезла на «Королеве Елизавете» в пятьдесят третьем? Так и не нашли.

— Майор, — миссис Крабтри театрально вздохнула, — не начинайте за ужином. У меня и так нервы.

— А у меня нет нервов, — сказал человек, сидевший в самом дальнем конце стола, доселе молчавший. У него была круглая лысина, маленькие свиные глазки и нос картошкой. Он носил тёмные очки — в помещении, за ужином — и жёлтый жилет, который мог позволить себе только очень богатый или очень безумный человек.

Грей знал этот тип. Знал сразу. Тот самый пассажир, который нанимает детектива для того, чтобы следить за теми, кого сам же и боится. Параноик с деньгами. Опасный вид.

— Никогда не нервничаю, — повторил человек в жёлтом жилете. — Нервы — это для тех, у кого есть совесть. А у меня, к счастью, нет ни того, ни другого.

Он засмеялся. Никто не поддержал.

— Сайлас Пим, — представился он сам, ни к кому не обращаясь. — Спекулянт. Миллионер. Коллекционер страхов. И, как видите, человек открытый.

— Слишком открытый, — шепнула миссис Эшворт своей соседке. Но шепнула достаточно громко, чтобы услышал весь стол.

Грей допил шампанское. Привкус йода усилился.

Он посмотрел на часы. Девять вечера. До полуночи оставалось три часа. До убийства — неизвестно сколько. Но он чувствовал его приближение так же явственно, как пассажиры старого корабля чувствуют приближение шторма по ноющей кости.

За ужином больше не случилось ничего примечательного. Только одно: когда все вставали из-за стола, Грей заметил, как мисс Ирэн Вейл на секунду задержалась у кресла Хардинга и что-то прошептала. Хардинг побелел. Побелел так, как белеют только мёртвые или очень испуганные люди. Он открыл рот. Закрыл. И ничего не сказал.

А Ирэн Вейл уже выплыла из зала, даже не оглянувшись.

Чарльз Грей вышел на палубу. Ночь была звёздной, но без луны. Ветер пах солью, мазутом и — чуть-чуть — той же самой кислятиной, которую он уловил на причале.

Страх. Страх не ушёл. Страх поднялся на борт.

Грей открыл блокнот на новой странице и написал:

«Хардинг — груб, но не дурак. Исчезнувшая туристка? Рейнольдс — слишком молчалив. Пим — врёт про отсутствие совести. У тех, кто врёт так нагло, совесть есть, и она болит. Ирэн Вейл — знает что-то, чего не знает Хардинг. Спросить её завтра за завтраком»

Он закрыл блокнот, сунул его в карман и пошёл к своей каюте.

Мимо него, почти задев плечом, прошёл портной Хейз. Тот самый. С портняжным сантиметром на шее. Он нёс что-то, завёрнутое в серую ткань.

— Добрый вечер, мистер Хейз, — сказал Грей.

Портной вздрогнул. Обернулся. Улыбнулся той же сладкой, неправильной улыбкой.

— Добрый вечер, сэр. Простите, не узнал.

— Несёте костюм мистеру Хардингу? — спросил Грей. — Надеюсь, он не будет висеть как на пугале.

Хейз как-то странно посмотрел на него — мельком, а потом вниз, на свёрток.

— Костюм, — повторил он. — Да. Костюм.

И ушёл, торопливо, почти бегом, в сторону кормы.

Грей посмотрел ему вслед и вдруг понял, что свёрток был слишком тяжёлым для пиджака.

Намного слишком.

Глава 3. Каюта 12Б: последний заказ

Миссис Этель Бичем проснулась ровно в четверть двенадцатого.

Она не могла объяснить, что именно её разбудило. Не шум. Не качку — волнения почти не было. Не храп — в соседней каюте её муж умер три года назад, а нового она так и не завела, ибо, как она говаривала за вистом, «одного раза, дорогая, вполне достаточно, чтобы понять: мужчины хороши только по ту сторону шахматной доски».

Нет, её разбудило чувство. Старое, забытое чувство — то самое, которое она испытывала в сорок втором, когда над Лондоном гудели «Хейнкели», а она сидела в подвале универмага «Фортнем и Мейсон», сжимая в руке сумочку с двумя жемчужными серёжками и свидетельством о рождении. Чувство, что кто-то проходит мимо. Не просто идёт по коридору. Проходит так, как проходят мимо комнаты, где лежит покойник. Боязливо. На цыпочках. С затаённым дыханием, от которого воздух становится гуще и кислее.

— Глупости, — сказала миссис Бичем вслух самой себе. — В моём возрасте пора бы не бояться темноты. Или уже не пора? Господи, память… Я забыла, в каком возрасте что положено бояться.

Она села на кровати. Ночная рубашка — батист, кружева ручной работы, подарок племянницы, которая до сих пор надеялась появиться в завещании — мягко облегала её полные плечи. Ноги, босые и белые как два солёных огурца, коснулись ковра. Ковёр был дорогой, персидский, с длинным ворсом. «Галатея» не экономила на каютах первого класса. В отличие от некоторых пароходств, которые готовы были обить стены картоном и назвать это «ар-деко».

Она накинула халат — шёлковый, цвета увядшей розы — и подошла к двери.

Дверь каюты 12Б была обычной корабельной дверью. Лакированное дерево, медная ручка, глазок на уровне носа, который для миссис Бичем оказался на уровне рта, но она привыкла к таким маленьким унижениям роста. Она приникла к глазку.

Коридор был пуст.

Идеально пуст.

Лампы горели приглушённо, оранжевым, каким-то больничным светом. Ковровая дорожка уходила вдаль, к повороту, где начиналась кормовая часть. Ни души. Только таблички на дверях: 12А, 12Б, 12В, 12Г.

— Вот видишь, — строго сказала себе миссис Бичем. — Ты просто старая дура, которой приснились…

И в этот момент она его увидела.

Тень.

Не человека. Человек — это шаги, дыхание, запах одеколона, скрип обуви. А это была тень. Чистая, абсолютная, не имеющая хозяина. Она скользила по левой стороне коридора, от стены к стене, не касаясь пола. Или касаясь? Миссис Бичем не могла разобрать. Её глаза, привыкшие к свету зажжённой лампы, отказывались фокусироваться на том, что не имело ни формы, ни цвета.

Тень подплыла к двери каюты 12В — той, что справа от её собственной. Остановилась на секунду. И продолжила движение к 12Г.

И тут миссис Бичем заметила самое страшное.

У тени не было лица.

Не то чтобы оно было размытым или скрытым капюшоном. Нет. Там, где у человека должны быть глаза, нос, рот — там была гладкость. Абсолютная, пугающая гладкость, как у манекена в витрине, но хуже. У манекена нет души. А у этой тени душа была, миссис Бичем готова была поклясться. Душа была, и она смотрела.