Вячеслав Гот – Смерть на вечернем плавании (страница 1)
Вячеслав Гот
Смерть на вечернем плавании
Глава 1. Портной, забывший снять мерку
Чарльз Грей никогда не торопился на корабль.
Он полагал, что джентльмен, который бежит к трапу, выдаёт в себе либо бедняка, боящегося опоздать на бесплатную еду, либо убийцу, который хочет замести следы раньше, чем поднимется ветер. Сам Грей прибыл на причал Ройял-Док ровно за тридцать семь минут до отхода. Ни минутой раньше (излишняя поспешность разрушает пищеварение), ни минутой позже (спесь не добавила ещё ни одному детективу ни одного верного факта).
Был тёплый вечер пятницы. Лондон пах солью, углём и дешёвыми духами, которыми провожали пассажиров дамы в слишком ярких шляпках. «Галатея» стояла у пирса, подсвеченная снизу маслянистым жёлтым светом. Её белые борта лоснились, как спина дельфина. Грей одобрил выбор судна. Ничего крикливого, ничего слишком нового. Надёжный пароход двадцатилетней выдержки. Как хорошее шампанское. Или как опытный свидетель.
— Ваш багаж, сэр?
Человек в синей форме смотрел сквозь Грея. Не на него. Сквозь. Такая привычка бывает либо у дворецких королевского дома, либо у тех, кто слишком долго работал на пассажирских линиях и разучился видеть в лицах людей что-либо, кроме номера каюты и чаевых.
— Каюта 14А, — сказал Грей, протягивая билет. — Два чемодана. Рыболовные снасти считать за отдельный предмет.
— У нас нет правил про снасти, сэр.
— Вот и прекрасно. Анекдот про таможню будете слушать?
Носильщик не улыбнулся. Но взял чемоданы.
Грей остался на причале один. Собственно, не один — вокруг сновали грузчики, суетились офицеры, какие-то женщины поправляли шляпки перед трапом, но он чувствовал себя именно один. Это было странное свойство его натуры: в толпе он всегда оказывался в центре маленькой пустоты. Люди инстинктивно обходили его. Не потому, что он был страшен или неприятен. Просто от Грея исходила тихая уверенность, что он видит слишком много. А кому хочется, чтобы его видели, когда он кладёт лишнюю ложку сахара в карман сюртука или целует чужую жену в тени подъёмного крана?
Он подошёл к трапу.
И тут же услышал голоса.
— …нет, вы меня не поняли, — говорил один, резко, с металлическим оттенком раздражения. — Я заказывал ушивку по бёдрам. Вы сделали по колено. Это два разных дюйма, милейший.
— Сэр, — отвечал второй, мягко и даже печально, — я снимал мерки лично. Дважды. Если вы не удовлетворены, я готов перешить…
— Перешить? Мы отплываем через двадцать минут! Вы предлагаете мне шить в открытом море? У вас там швейная машинка в шлюпке? Ах, оставьте. Оставьте, я сказал!
Грей замедлил шаг. Не потому, что любил подслушивать — хотя любил, чего уж там, — а потому, что узнал тип. Первый голос принадлежал человеку, который привык говорить со слугами так, будто те были мебелью. И не просто мебелью, а мебелью с дефектом. Второй голос… во втором голосе было нечто другое. Терпение. Слишком много терпения. На грани слащавости.
Он поднял глаза.
У входа на трап стояли двое.
Первый — мужчина лет пятидесяти пяти, широкоплечий, с лицом, которое когда-то было красивым, а теперь превратилось в маску усталого хищника. Тяжёлые веки. Седина на висках, но уложенная с той тщательностью, которая говорит о большом количестве зеркал в доме. Одет безупречно: тёмно-синий фланелевый пиджак, брюки в тонкую полоску. Грей определил ткань на расстоянии трёх шагов — фландрийская шерсть, ручная работа, цена такова, что о ней не говорят вслух.
Второй — ниже ростом, сутулый, с портняжным сантиметром на шее. На вид под сорок. Лицо бледное, почти болезненное, но глаза живые, слишком быстрые для лица такой неподвижности. Он держал в руках пиджачный полуфабрикат — серую шерсть, наживленную белыми нитками для примерки в последнюю минуту. Пальцы у него дрожали. Но не от страха. Грей знал эту дрожь. Так дрожат пальцы у человека, который с трудом сдерживает желание ударить.
— Мистер Хардинг, — сказал портной (ибо кем же ещё он мог быть?). — Я не подведу вас. Дайте мне время до завтрашнего утра.
— До завтрашнего утра я уже буду в этом костюме или, прости. Господи, в чём? — Хардинг усмехнулся. Усмешка была невесёлая. — Несите в каюту. Посмотрим, что можно сделать. Но если на мне будет висеть, как на пугале — вы запомните этот день, мистер Хейз. Запомните надолго.
Портной поклонился. Слишком низко. Почти до земли.
Хардинг развернулся, взбежал по трапу — именно взбежал, топоча, как бык — и скрылся в чреве судна.
Грей стоял на месте ещё несколько секунд, глядя вслед.
— Простите, — сказал он, обращаясь к портному. — Вы, кажется, обронили вот это.
Он наклонился и поднял с дощатого настила маленький металлический предмет. Булавка. Длинная, острая, с перламутровой головкой.
— Ах, — портной — мистер Хейз — посмотрел на булавку так, будто увидел призрака. — Да. Спасибо. Не хватало ещё потерять.
Он взял булавку. Пальцы его на мгновение коснулись пальцев Грея. Пальцы были ледяными.
— Счастливого плавания, — сказал портной и тоже ушёл. Но не на корабль. В сторону складов, быстро, почти бегом, сутулясь ещё больше, чем прежде.
Чарльз Грей остался у трапа один.
Он посмотрел на часы. Двадцать две минуты до отхода.
Потом вынул из кармана маленький блокнот в свиной коже, открыл его на чистой странице и написал:
«Хардинг. Костюм. Ссора накануне отплытия»
Он подумал секунду и добавил:
«Хейз, портной. Слишком спокойный для человека, которого только что унизили. Ледяные пальцы. Булавка не обронена — брошена»
Он закрыл блокнот, спрятал его и пошёл на трап.
Ветер с Темзы донёс запах соли, угля и ещё чего-то едва уловимого, кисловатого. Грей не сразу понял, что это был запах страха. Чужого. Оставленного здесь, на причале, кем-то, кто уже поднялся на борт.
Он ступил на палубу «Галатеи» ровно в тот момент, когда за кормой в последний раз прокричали чайки.
Пароход готовился к отплытию.
И только Чарльз Грей знал, что где-то в глубине корабля уже созревает убийство.
Оно ещё не произошло. Оно только готовилось.
Как костюм по фигуре.
Как удар по глотке.
Глава 2. Шампанское с привкусом йода
Капитанский зал на «Галатее» был тем редким местом, где дорогая мебель выглядела не вульгарно, а уютно по-старомодному. Красное дерево, бархатные кресла с высокой спинкой, люстры из матового стекла, которые давали ровно столько света, сколько нужно, чтобы разглядеть ложку в супе, но не морщины на шее соседки. Чарльз Грей одобрил. Он вообще любил корабельную архитектуру тридцатых годов — в ней ещё не было той болезненной погони за гладкостью и блеском, которая превращает современные лайнеры в плавучие дантистские кабинеты.
Опоздал он ровно на семь минут. Семь — хорошее число. Достаточно, чтобы все уже расселись, заказали аперитив и перестали следить за дверью. Никто не заметит твоего прихода. И никто не заметит, что ты смотришь на них первым.
Метрдотель в белом жилете проводил его к столу. Стол был круглый. Двенадцать мест. Двенадцать — число не хорошее и не плохое. Апостольское. Судное.
— Мистер Чарльз Грей, — объявил метрдотель голосом, который звучал так, будто он открывал заседание палаты лордов.
За столом поднялось шесть голов. Остальные пять продолжали жевать, пить или увлечённо рассматривать свои тарелки. Грей отметил это про себя. Вежливость — вещь показательная. Те, кто не поднял глаз, либо слишком важны, либо слишком боятся.
— Прошу прощения за задержку, — сказал Грей, садясь на единственное свободное место. — Книжный киоск на причале. Не удержался от нового романа мисс Сэйерс. Плоть от плоти.
Это была ложь. Он не заходил ни в какой киоск. Но правда — что он стоял у трапа и пялился на ссору портного с пассажиром — не была тем, чем принято делиться за ужином. Особенно на корабле, где каждый незнакомец — потенциальный убийца. Или жертва.
— Ах, книги, — произнесла женщина напротив. — Какая прелесть. Я сама везу с собой «Остров сокровищ» в кожаном переплёте. Восьмое издание. С иллюстрациями Рольфа. Вы знаете Рольфа?
Женщине было лет шестьдесят, но она явно не признавала этого факта. Платье из бледно-лилового шёлка, кружевные вставки на плечах, брошь в виде стрекозы — слишком молодёжное, но носила она это так, будто имела право. Имела. В её голосе звучала та особенная интонация, которая бывает только у очень богатых вдов, переживших трёх мужей и похоронивших двух любовников.
— Миссис Эвелин Крабтри, — представил её сосед слева от Грея, мужчина с усами, похожими на два подсушенных ломтика лимона. — Позвольте представиться: Майор Алистер Фенвик. Индийская армия, в отставке. Стреляю, дышу, курю трубку.
— Вы ещё спите и едите, майор, — сухо заметила женщина справа от Грея, не поднимая глаз от бокала. — Не стоит перечислять всё подряд. Это утомляет.
Она была молода. Лет тридцать. Темные волосы собраны в узел на затылке, платье чёрное, но не траурное, скорее — как заявление о том, что цветовая гамма мира её не касается. Кожа бледная, губы сжаты. Красивая. Опасная красота. Та, которая не приглашает, а предупреждает.
— Мисс Ирэн Вейл, — представил её майор Фенвик, ничуть не смутившись репликой. — Наша молодой драматург. Приехала с Бродвея. Или на Бродвей? Вечно путаю.
— Из Нью-Йорка в Лондон, майор. Разница существенная. Как между выстрелом и промахом.