Вячеслав Гот – Смерть на вечернем плавании (страница 4)

23:16.

Бриггс сделал три шага вперёд. Луч скользнул по стене, по двери 12В, по полу. На полу ничего не было. Никаких следов. Никаких предметов. Только дорожка, только пыль, только плесень времени, которую не видно глазу, но чувствует нос.

23:17.

— Мистер Бриггс?

Голос раздался сзади. Женский. Твёрдый.

Бриггс обернулся, едва не выронив фонарь.

В конце коридора стояла миссис Бичем. В халате поверх ночной рубашки, с кружкой в руке. Она смотрела на него без страха — с тем холодным любопытством, которое бывает у старых женщин, переживших бомбёжки и похороны мужей.

— У вас проблемы? — спросила она.

— Всё в порядке, мадам, — Бриггс выпрямился, стараясь говорить бодро. — Небольшая проверка. Сейчас включится.

И в этот момент свет включился.

Все три бра зажглись разом — ровно, как ни в чём не бывало. Часы на стене (дешёвые, кварцевые, из судового магазина) показывали 23:18.

Три минуты. Ровно три.

Бриггс перевёл дух. Посмотрел на миссис Бичем. Та покачала головой, вздохнула — так вздыхают учительницы, поставившие двойку самому безнадёжному ученику — и ушла к себе в каюту.

— Спокойной ночи, — сказала она не оборачиваясь.

— Спокойной ночи, мадам, — ответил Бриггс.

Он остался в коридоре один. Или не один? Он прислушался. Где-то далеко, почти у самого выхода на палубу, послышались шаги. Один человек. Тяжёлые шаги. Мужские.

Бриггс поднял фонарик, чтобы посветить в ту сторону — и опустил.

Не надо.

Не его дело, кто ходит по коридорам в половине двенадцатого ночи.

Он спустился в машинное отделение, проверил щит. Автомат отвечал за сегмент «Восток-4». Не выбит. Не перегрет. Даже следов пальцев на рукоятке не было — только его собственные, чумазые от масла.

— Три минуты, — сказал он вслух механизмам. — Три гребаные минуты.

Механизмы гудели в ответ. Они ничего не знали. Или знали, но не собирались рассказывать.

На следующее утро, когда тело Хардинга нашли в запертой каюте, Бриггс полчаса ждал в капитанской рубке, чтобы дать показания. Он рассказал про свет. Про 23:15. Про три минуты темноты.

— А вы кого-нибудь видели? — спросил капитан. — В темноте. Кто-то мог пройти?

Бриггс подумал.

— Нет, — сказал он. — Никого.

Но это была неправда.

Потому что когда свет погас — в первые же секунды, когда глаза ещё не привыкли к темноте, — ему показалось, что кто-то проскользнул мимо. Быстро. Бесшумно. У самой стены.

А потом свет включился — и никого не было.

Бриггс не сказал об этом капитану. Не потому, что боялся. А потому, что был электриком. А электрики знают: если свет включается сам, а человек исчезает — значит, человека и не было.

Только тень.

Та самая, без лица.

Глава 5. Завтрак, которого не было

Альфред Бейтс, старший стюард пассажирской палубы «А», проснулся в пять сорок пять, как всегда, без будильника. Тридцать лет на флоте приучили его к тому, что сон — это роскошь, а роскошь на корабле всегда заканчивается криком «Человек за бортом!» или визитом дамы, которая забыла зубную щётку в каюте бывшего мужа.

Он умылся ледяной водой (бодрит лучше кофе, хотя кофе он тоже выпил — три чашки, чёрный, с одним куском сахара, без молока, потому что молоко на «Галатее» сворачивалось раньше, чем успевало попасть в чашку), надел свежий жилет и проверил список завтраков.

Завтрак в каюту заказывали четверо.

Каюта 7C — миссис Крабтри. Чай, тост с мармеладом, яйцо пашот. («И без ваших дурацких петрушек, юноша. Я не кролик.»)

Каюта 11A — майор Фенвик. Овсянка с мёдом, бекон, два гренка, апельсиновый сок. («И скажите повару, что бекон должен хрустеть. Хрустеть, а не всхлипывать.»)

Каюта 14А — мистер Грей. Чай «Эрл Грей», одно печенье «Рич Ти», ничего больше. («Утром я предпочитаю быть голодным, мистер Бейтс. Это обостряет ум. А ум — единственное оружие, которое не ржавеет от морской воды.») Бейтс тогда подумал: странный джентльмен. Теперь он знал, что был прав.

И каюта 12Г — мистер Хардинг.

У мистера Хардинга был заказ с пометкой «особое внимание», сделанной рукой самого капитана. Бейтс не знал, что это значило. Может, важная шишка из министерства. Может, просто капризный тип, который жалуется на всё, от подушки до погоды. В любом случае, Хардинг заказал: «Кофе чёрный, круассан с маслом, джем апельсиновый — французский, не английский, яйцо всмятку, газеты: "Таймс" и "Фигаро"». (Где на пароходе взять французский джем в открытом море? Бейтс вздохнул и пошёл к кладовщику.)

В шесть тридцать тележка была готова. Бейтс покатил её по коридору восточного крыла. Коридор пах лаком, чистотой и тем особенным запахом, который бывает только на кораблях ранним утром — когда все ещё спят, но море уже проснулось и дышит в иллюминаторы сырой свежестью.

Он разнёс завтраки.

Миссис Крабтри открыла дверь в халате, с бигуди на голове, но с таким достоинством, будто была королевой Викторией в молодости. Взяла поднос, сказала: «Кофе сегодня не пережарен? Ну, хоть что-то», и захлопнула дверь.

Майор Фенвик открыл дверь в пижаме с рисунком из слонов (Бейтс сделал вид, что не заметил), схватил поднос, рявкнул: «Бекон? Хрустит? Слава богу, а то я уже собирался писать в Ллойдс», и исчез.

Мистер Грей открыл дверь полностью одетый — в костюме, при галстуке, словно собрался на приём к королю. Взял поднос с чаем и печеньем, посмотрел на Бейтса внимательно, очень внимательно — так смотрят на часы, когда хотят узнать, не врут ли они.

— Доброе утро, мистер Бейтс. — Голос мягкий, почти вкрадчивый. — Как спалось?

— Как всегда, сэр. На вахте.

— А в коридоре сегодня ночью ничего не случилось? Свет, говорят, моргал.

Бейтс помедлил. Откуда этот джентльмен знает про свет? Он же спит в 14А, на другом конце корабля. Но вопрос был задан небрежно, как будто между делом. Бейтс пожал плечами.

— Не слышал, сэр. А что, моргал?

Грей улыбнулся. Улыбка была вежливой, пустой.

— Просто спросил. Приятного аппетита.

Дверь закрылась. Бейтс покатил тележку дальше, к каюте 12Г.

Он постучал. Два раза. Коротко.

— Завтрак, сэр.

Тишина.

— Мистер Хардинг? Ваш завтрак.

Тишина. Только море гудело за бортом, и где-то внизу звенела посуда на камбузе.

Бейтс постучал сильнее. Три раза. Долгих.

— Сэр! Беспокоитесь?

И тогда он заметил дверь.

Она была заперта. Не просто закрыта — в каютах первого класса не было защёлок снаружи, только внутренние замки, которые пассажир мог задвинуть изнутри. И этот был задвинут. Бейтс знал, как выглядит задвинутый замок на «Галатее» — медная защёлка, утопленная в паз. Сейчас она была утоплена.

Он прижался ухом к двери.

Ни звука. Ни храпа. Ни шагов. Ни шороха простыней. Только тишина — та особенная, густая тишина, которая бывает в пустых комнатах. Или в комнатах, где есть кто-то, кто уже не может издать ни звука.