Вячеслав Гот – Призрак Обводного канала (страница 3)

Будто он встретил там, в чёрной глубине, кого-то знакомого.

Громов поёжился и отвернулся.

Чушь. Мёртвые глаза всегда так выглядят. Просто игра света и тени.

Он вышел из морга в ноябрьскую темень, сел в пролётку и велел ехать на Садовую.

Вдова Сухотина ждала его. И Громов чувствовал: этот разговор не сулит ничего хорошего.

Глава 2. Десять лет тишины

Квартира вдовы Сухотиной, Садовая улица, дом 23

11 ноября 1913 года, вечер

Софья Андреевна Сухотина оказалась женщиной лет сорока, ещё не старой, но уже уставшей от жизни до донышка. Она встретила Громова в гостиной, обставленной тяжёлой, дорогой мебелью, которая, казалось, давила на стены, не оставляя места ни воздуху, ни свету. Горели только две свечи в серебряных подсвечниках – электричество в доме почему-то не зажигали.

– Садитесь, господин надзиратель, – голос у неё был тихий, ровный, как у человека, который давно уже не ждёт от жизни ничего хорошего. – Городовой сказал мне… сказал, что вы нашли тело. Моего мужа.

Громов сел в кресло напротив. Внимательно всмотрелся в лицо вдовы. Оно было бледным, но спокойным. Ни слез, ни истерики. Только усталость.

– Софья Андреевна, простите за беспокойство. Мне нужно, чтобы вы взглянули на покойного. Опознали.

– Я уже опознала, – она кивнула на дверь в соседнюю комнату. – Городовой показал мне фотографию, которую сделал ваш человек в морге. Это Пётр. Я не ошибаюсь.

Громов нахмурился. Панафидин, конечно, молодец, что не повёз вдову в морг смотреть на разбухшее тело, но фотография – это не опознание.

– Вы уверены? Прошло много лет…

– Я десять лет вдовствую, господин надзиратель, – перебила она. – И каждый день смотрю на его портрет. Я не могла бы ошибиться, даже если б захотела.

Она указала на стену. Там, в тяжёлой золочёной раме, висел портрет мужчины. Те же правильные черты, тот же разрез глаз, та же родинка над бровью. С портрета смотрел живой человек – с хитринкой, с достоинством, с тем особенным выражением, которое бывает только у купцов, умеющих считать деньги и держать слово.

Громов перевёл взгляд на фотографию, которую принёс с собой. Снимок из морга, сделанный на скорую руку, с искажёнными водой чертами. Но сходство было несомненным.

– Софья Андреевна, – осторожно начал Громов, – ваш муж… как он умер?

– От чахотки, – ответила она ровно. – Осенью девятьсот третьего. Врачи говорили, что надо в Крым, но Пётр не любил тратить деньги на пустое. Кашлял полгода, худел на глазах, а в октябре слёг и через неделю отошёл. Я при нём была до последнего вздоха.

– И похоронили его…

– На Смоленском кладбище. Участок купеческий, недалеко от церкви. Памятник поставили – гранит, ангел с крестом. Я каждую субботу езжу, свечи ставлю.

Громов помолчал. Потом спросил то, что мучило его больше всего:

– Софья Андреевна, вы не замечали ничего странного после смерти мужа? Может быть, кто-то приходил, спрашивал? Может, видели его где-то?

Она впервые подняла на него глаза – тёмные, глубокие, смотревшие прямо в душу.

– Вы думаете, я сошла с ума? Или что мой муж не умирал?

– Я думаю, что мы нашли тело человека, похожего на вашего мужа. И мне нужно исключить все возможности. Простите, служба такая.

– Я понимаю, – кивнула она. – Но нет. Ничего странного не было. Пётр умер, я его похоронила, получила страховку, выплатила долги, подняла детей. Жизнь продолжалась. А теперь… – её голос дрогнул впервые за весь разговор. – Теперь вы говорите, что его нашли в канале. И я не понимаю, как это возможно.

Громов поднялся.

– Я съезжу на кладбище. Проверю.

Она тоже встала. Подошла к секретеру, достала ключ.

– Возьмите. От ограды. Вдруг пригодится.

Громов взял ключ, поклонился и вышел.

В прихожей он столкнулся с мальчиком лет двенадцати – гимназистом в форме, с бледным, испуганным лицом. Мальчик смотрел на него во все глаза, но ничего не спрашивал.

– Это мой сын, Николай, – сказала вдова из-за спины. – Коля, иди к себе.

Мальчик исчез за дверью. Громов вышел на лестницу и только там, в темноте, выдохнул.

Вдова не врала. Он видел много лжецов и умел отличать их от честных людей. Она говорила правду – ту правду, в которую верила сама.

Но правда эта никак не объясняла труп в морге.

Смоленское кладбище

12 ноября 1913 года, утро

Утро выдалось серым, сырым, с мелким дождём, который моросил не переставая, пробирая до костей. Громов оставил пролётку у ворот и пошёл пешком по главной аллее, мимо старых, покосившихся крестов и тяжёлых гранитных плит, поросших мхом.

Сторож, седой старик с клюкой, плёлся рядом, шлёпая по лужам резиновыми калошами.

– Сухотины? Как же, знаю. Купеческое место, хорошее место. У самой церкви. Только вы, барин, зря беспокоитесь. Кто ж могилы тревожит в такую погоду?

– Не тревожу, – буркнул Громов. – Проверить надо.

Они дошли до участка. Громов остановился.

Памятник был именно такой, как описывала вдова: гранитный обелиск, наверху – ангел с крестом, внизу – надпись золотом: «Сухотин Пётр Ильич, купец 2-й гильдии. 1863–1903. Мир праху твоему».

Вокруг – аккуратная ограда, чугунная, с завитушками. Никаких следов разорения или взлома. Всё чинно, благородно, по-христиански.

Громов достал ключ, отпер калитку, вошёл внутрь. Подошёл к могиле.

Холмик земли под гранитной плитой был ровным, утрамбованным, поросшим чахлой кладбищенской травой. Никаких признаков того, что могилу недавно вскрывали.

– Лопатку дайте, – сказал Громов сторожу.

– Чего? – старик выпучил глаза. – Барин, вы чего удумали? Не положено!

– Я из сыскной полиции, – Громов показал жетон. – По делу об убийстве. Лопатку дайте, не доводите до греха.

Сторож перекрестился, но лопату принёс – старую, зазубренную, с обломанным черенком.

Громов взял лопату и воткнул в землю.

Копать пришлось долго. Земля намокла от дождя, тяжело налипала на лопату, чавкала и не хотела отпускать то, что хранила. Громов скинул пальто, остался в одном мундире и работал, не обращая внимания на холод и дождь, стекавший за воротник.

Сторож стоял в стороне, крестился и бормотал молитвы.

На штык.

На два.

На три.

Лопата ударилась о дерево.

Громов остановился, отбросил лишнюю землю, расчистил крышку гроба. Дубовый гроб, добротный, с медными ручками. Крышка не тронута – целая, плотная, без щелей.

Он взял ломик, который прихватил на всякий случай, и поддел крышку.

Дуб заскрипел, нехотя поддаваясь. Гвозди вылезали с противным визгом.

– Господи Иисусе, спаси и сохрани, – зашептал сторож. – Не гневите покойников, барин! Не к добру это!

Громов не слушал. Он откинул крышку.