Вячеслав Гот – Призрак Обводного канала (страница 2)

– Это и есть самое главное, – Панафидин переступил с ноги на ногу. – Я его знаю, Алексей Иванович. Купец второй гильдии Сухотин, Пётр Ильич. Держал мануфактурную лавку на Садовой. Человек был известный, уважаемый.

Громов кивнул. Имя показалось смутно знакомым.

– Давно в воде?

– Часов двенадцать, не больше. Эксперт скажет точнее.

– Хорошо. Установим личность, найдём родственников. А в чём нечисто? – Громов поднялся, отряхивая колени. – Ограбили? Убили? Сам упал?

Панафидин посмотрел на него странным взглядом. Таким взглядом смотрят люди, которые собираются сказать нечто, во что сами не верят, но вынуждены сказать.

– Алексей Иванович, я этого человека десять лет назад из воды вытаскивал.

Громов замер.

– В каком смысле?

– В прямом. В октябре тысяча девятьсот третьего года. Я тогда ещё городовым на этом участке ходил. Выловили тело. Точно такого же. Сухотина Петра Ильича. Я его в покойницкую отвозил, я его в морге опознавал вместе с вдовой. Он от чахотки умер за неделю до того, как утонул. То есть сперва умер, потом утонул, – голос Панафидина дрогнул. – Вдова тогда слёз пролила – море. Похоронили его на Смоленском. Гроб заколачивали при мне.

Громов молчал. Смотрел на труп. Потом снова на Панафидина.

– Фёдор Кузьмич, вы головой не ударялись? Лет-то вам уже…

– Голова у меня на месте, ваше благородие, – обиделся старик. – Я эту родинку над бровью и шрам на подбородке ни с чем не спутаю. И перстни. Видите? Один с агатом, другой с печаткой. Точно такие же были. Я тогда ещё подумал: чего покойнику перстни не сняли? А вдова сказала: пусть, мол, в них и лежит.

Громов подошёл к телу, всмотрелся внимательнее. Родинка. Шрам. Перстни. Всё совпадало.

– Мало ли похожих людей? – неуверенно сказал он. – Брат-близнец?

– Не было у него брата, – отрезал Панафидин. – Один как перст рос. Я всех Сухотиных знал.

Громов выпрямился. Холодный ветер с канала забрался под пальто, но Громову вдруг стало жарко.

– Родственники где сейчас?

– Вдова, Софья Андреевна, на той же квартире живёт, на Садовой. Дом двадцать три. Сын у неё, гимназист. Дочь замужем, в Москве.

– Езжайте к вдове, – приказал Громов. – Осторожно. Скажите, что нашли тело, просим приехать опознать. Ни слова про десять лет.

– А если она спросит? – Панафидин понял намёк.

– Если спросит – скажете правду. Но сперва пусть сама посмотрит.

Панафидин козырнул и ушёл, шлёпая по грязи калошами. Громов остался стоять над телом. Зеваки уже потеряли интерес и расходились. Остался только какой-то мальчишка в рваном картузе, таращившийся на покойника.

– Чего смотришь? – спросил Громов. – Иди отсюда.

Мальчишка не убежал. Только переступил с ноги на ногу и вдруг сказал тихо:

– Дяденька надзиратель, а это правда, что Обводный мёртвых возвращает?

Громов обернулся.

– Кто тебе такое сказал?

– Бабка наша. Говорит, у канала дна нет, а есть ворота. Туда мёртвые уходят, а назад только те, за кем некому молиться. Или за кем грех большой.

– Бабке своей скажи, чтобы сказками не занималась, а внуков делу учила, – отрезал Громов.

Мальчишка обиженно шмыгнул носом и исчез за углом.

Громов посмотрел на канал.

Вода была тёмная, тяжёлая, маслянистая. В ней отражались серые стены домов, серое небо, серый дым из фабричных труб. Ни проблеска света. Ни намёка на дно.

– Ворота, – пробормотал Громов. – Чёрт бы вас всех побрал.

Он достал портсигар, закурил. Папироса дрожала в пальцах – то ли от холода, то ли от того, что старый дурак Панафидин сумел-таки заронить сомнение.

Громов не верил в призраков. За шесть лет службы в сыскной он видел столько человеческой жестокости, подлости и лжи, что на мистику просто не оставалось места. Люди сами были страшнее любых призраков.

Но сейчас, глядя на мёртвое лицо человека, который уже десять лет как лежал в могиле, Громов впервые подумал: а что, если есть вещи, которые его наука объяснить не может?

И тут же отогнал эту мысль.

Всему есть объяснение. Надо только его найти.

Он щелчком отправил окурок в воду. Тот упал, зашипел и пошёл ко дну, унося с собой маленький огонёк в чёрную бездну.

Громов развернулся и пошёл к пролётке. Надо было ехать в морг, потом в архив, потом к вдове.

Времени мало. И если покойники начали возвращаться, значит, кто-то очень сильно ошибся.

Или очень сильно согрешил.

Морг при Обуховской больнице

Тот же день, вечер

Доктор Вейсман, судебный медик с двадцатилетним стажем, привыкший к самому страшному, что может сотворить человеческое тело с собой или с другими, стоял над столом и недоумённо хмурил лысый череп.

– Громов, вы уверены, что это тот самый человек?

– Я ничего не уверен. Говорите, что нашли.

Вейсман пожал плечами.

– Смерть от утопления. Вода в лёгких, характерные признаки. Вода из Обводного, кстати – грязная, с примесями мазута и прочей дряни. Время смерти – примерно десять-двенадцать часов назад. То есть утонул он в ночь на одиннадцатое ноября.

– А если бы он утонул десять лет назад? – спросил Громов в лоб.

Вейсман посмотрел на него как на сумасшедшего.

– Десять лет? Да он бы за десять лет в воде превратился в скелет, а потом в ил. Ткани, органы – всё бы разложилось. А тут… – он похлопал труп по руке. – Совершенно свежий. Даже трупные пятна не полностью исчезли. Я вам точно говорю: этот человек умер вчера.

Громов молча кивнул.

Выходило, что Панафидин ошибся. Или нарочно мутит воду. Или…

– Ещё кое-что, – Вейсман покопался в записях. – На руках странные следы. Вот здесь, на запястьях. И на щиколотках. Похоже на верёвки. Следы не старые, несколько дней. Его связывали незадолго до смерти.

Громов подошёл ближе. Точно. Тонкие полосы ссадин, почти незаметные на распухшей коже.

– Связали, а потом утопили? – спросил он.

– Или связали, а утопление было уже потом. Могли держать где-то связанным, а потом избавиться.

– Убийство, – подытожил Громов.

– Убийство, – согласился Вейсман.

Громов посмотрел на мёртвое лицо. И вдруг заметил то, чего раньше не видел. Глаза утопленника были открыты – Вейсман ещё не успел их закрыть. И в них, в этих мутных, выцветших глазах, застыло выражение.

Не ужас. Не боль.

Удивление.

Будто человек, уходя под воду, увидел что-то, чего никак не ожидал увидеть.