Вячеслав Гот – Призрак Обводного канала (страница 4)

И замер.

Гроб был пуст.

Ни костей, ни истлевшей одежды, ни праха. Только тонкий слой пыли на дне, пара дохлых пауков и темнота, густая, как та вода в Обводном канале.

– Чтоб я сдох, – выдохнул сторож, заглядывая через плечо. Он перестал креститься. Просто смотрел в пустоту и тряс головой, будто не верил своим глазам. – Как же так? Я ж эту могилу каждый год обихаживал. Вдова приходила, свечки ставила. А тут… пусто?

Громов молчал.

Он смотрел в пустой гроб, и в голове у него крутилась одна-единственная мысль: если Сухотин умер в 1903 году и был похоронен здесь, то, где его тело? И если он не был похоронен, то кого хоронили десять лет назад под именем Петра Ильича?

И самое главное: если тот, кого нашли в канале, – это настоящий Сухотин, то, где он был все эти десять лет?

Громов присел на край могилы, достал папиросу, закурил. Дождь заливал огонь, но ему было всё равно.

– Сторож, – сказал он наконец. – Ты кого-нибудь чужого здесь видел в последнее время? Может, кто-то к могиле подходил, копал?

– Никого, барин. Я ж говорю, всё чинно было. Вдова раз в неделю приходила, свечи ставила. А больше никто.

– Вдова, – повторил Громов. – Она свечи ставила. На пустую могилу.

Он поднялся, отряхнул колени.

– Гроб заколоти обратно. И молчи пока. Если кому скажешь – за соучастие привлеку.

– Да как же молчать-то, барин? Чудо-то какое! Мёртвый из могилы вышел!

– Не вышел, – поправил Громов. – Его оттуда вынули. Живым или мёртвым – это мы ещё узнаем.

Он забрал лопату, бросил сторожу монету и пошёл прочь, не оглядываясь.

Дождь усилился, хлестал по лицу, затекал за шиворот, но Громов ничего не замечал. Перед глазами стояла пустота.

Пустота в гробу.

Пустота в глазах вдовы.

Пустота в деле, которое только начиналось и уже обещало стать самым страшным в его жизни.

Сыскная полиция, кабинет Громова

Тот же день, вечер

Громов сидел над бумагами. Перед ним лежали два документа: свидетельство о смерти Сухотина Петра Ильича от 15 октября 1903 года и протокол осмотра трупа, найденного в Обводном канале 11 ноября 1913 года.

Подписи, печати, даты – всё на месте. Всё законно. Всё правильно.

И всё – ложь от первого до последнего слова.

Потому что мёртвые не воскресают. И не тонут дважды.

Кто-то очень хотел, чтобы Сухотин исчез. Кто-то подкупил врачей, чиновников, священников. Кто-то положил в гроб пустоту и десять лет делал вид, что там лежит человек.

А теперь настоящий Сухотин всплыл. Буквально.

Громов откинулся на спинку стула, потёр переносицу.

В дверь постучали.

– Войдите.

Вошел Панафидин. Старый городовой выглядел ещё хуже, чем утром – осунувшийся, бледный, с тёмными кругами под глазами.

– Алексей Иванович, – сказал он глухо. – Там ещё один.

Громов вскинул голову.

– Где?

– Обводный. Рыбаки нашли. Женщина. Лет тридцати. Я глянул… – Панафидин сглотнул. – Я её тоже знаю. Анна Хлебникова. Сгорела в собственном доме пять лет назад. Я сам на пожаре был.

Громов медленно поднялся.

Второй.

Вторая мёртвая душа, вернувшаяся из небытия.

– Едем, – сказал он.

Ночь над Петербургом сгущалась, тяжёлая, сырая, липкая. Где-то в темноте плескалась вода Обводного канала – чёрная, бездонная, терпеливая.

Она ждала.

Глава 3. Свидетельства о небытии

Канцелярия Санкт-Петербургской городской управы

13 ноября 1913 года, утро

Архив городской управы помещался в подвале, пахнущем мышами, сыростью и тысячами пудов пыли, которая за сто лет въелась в стены так глубоко, что, казалось, сам воздух здесь состоял из перемолотых в труху документов. Громов стоял у высокого конторского стола и смотрел, как архивариус, древний старик с трясущейся головой, выкладывает перед ним дела.

– Метрические книги за тысяча девятьсот третий год, – шамкал старик, шлёпая пожелтевшими страницами. – Вот запись о смерти Сухотина Петра Ильича, купца второй гильдии. Номер записи 1447. Причина смерти – чахотка, подтверждено врачом Леонтьевым. Место погребения – Смоленское кладбище, участок 12. Священник отец Николай Смирнов отпевал.

Громов склонился над книгой. Запись была сделана аккуратным писарским почерком, чернилами, которые за десять лет выцвели до коричневого, но читались отчётливо. Подпись священника – с завитушками, с нажимом. Подпись врача – небрежная, но узнаваемая. Печать – круглая, с двуглавым орлом и надписью «Санкт-Петербургская городская управа. Врачебное отделение».

Всё подлинное. В этом Громов разбирался.

Он провёл пальцем по бумаге. Бумага была та самая, казённая, с водяными знаками, какие использовали только в официальных учреждениях. Чернила въелись в волокна – значит, поставлены не вчера и не год назад. Десять лет. Ровно десять лет.

– А теперь, – сказал Громов, – дайте мне записи о смерти за тот же день. Все подряд.

Старик зашаркал к стеллажам. Через полчаса перед Громовым лежала стопка книг.

Он проверил. В тот день, 15 октября 1903 года, в Петербурге умерло сорок три человека. Двадцать семь мужчин, шестнадцать женщин. Двое младенцев. Один самоубийца – повесился в камере. Остальные – от болезней, старости, несчастных случаев.

Громов переписал все имена в блокнот. Потом отложил книги и взялся за врачебные свидетельства.

Их хранили отдельно – тонкие листы, заполненные врачами, с подробным описанием причин смерти. Громов нашёл свидетельство Сухотина. Почерк врача Леонтьева, подпись, печать полицейского врача. Диагноз: «туберкулез лёгких в последней стадии, истощение». Всё по правилам.

– А где сейчас этот врач? – спросил Громов.

– Леонтьев? – переспросил архивариус. – Так помер он, барин. В девятом году. От сердца.

Громов кивнул. Удобно.

– Священник?

– Тоже помер. В одиннадцатом. Грипп испанский многих тогда покосил.

Ещё удобнее.

Громов закрыл книги. Всё было чисто. Абсолютно, стерильно чисто. Документы настоящие, свидетели мёртвые, могила пустая.

Он вышел из архива на улицу, закурил. Моросил всё тот же дождь, серый и бесконечный, как само время. Громов стоял под козырьком подъезда и смотрел, как извозчики правят по лужам, как спешат куда-то чиновники с портфелями, как городовой лениво гоняет мальчишек от трактира.

Обычный петербургский день. Только где-то в морге лежит человек, который умер десять лет назад, и женщина, которая сгорела пять лет назад.

Громов докурил, сунул окурок в урну и пошёл в сторону Обуховской больницы. Надо было поговорить с Вейсманом ещё раз.