Вячеслав Гот – Последний выстрел на Невском (страница 2)

И убитый здесь – не главное действующее лицо.

– Так что будем делать, ваш-благородие? – робко спросил околоточный. – Какие распоряжения? Свидетелей ещё опрашивать?

Громов посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Опрашивайте. Всех. До единого. Пусть каждый напишет, что видел, своей рукой. А потом принесёте мне. Я сам сравню.

– Слушаюсь!

– И вот ещё что. – Громов понизил голос. – Узнайте всё про этого Верещагина. Где служил, с кем дружил, кому деньги должен был и кто ему. Быстро.

Околоточный кивнул и убежал. А Громов остался стоять над телом, глядя, как дворники посыпают мостовую песком поверх тёмного пятна, словно торопятся стереть само воспоминание о смерти.

– Слишком удобно всё, господин статский советник, – прошептал он одними губами, глядя на закрытые глаза убитого. – Слишком удобно вы умерли. Для кого-то очень удобно.

Ветер с Невы донёс запах пороха, смешанный с дымом тысячи труб, и Громов вдруг понял, что это расследование будет особенным.

Потому что первый раз в жизни он стоял на месте преступления и не знал, с какого конца за него браться. Слишком много нитей сразу тянулись в разные стороны. И все они, как назло, были тонкими, как паутина.

А паутина, как известно, всегда держится на одном пауке.

Оставалось лишь найти того, кто её сплёл.

Глава 2. Сотня свидетелей и ноль правды

Кабинет Громова на Литейном проспекте больше походил на склад макулатуры, чем на присутственное место. Стопки протоколов громоздились на столе, на подоконнике и даже на полу, прижатые для тяжести медным подсвечником. Второй день сыщик читал показания свидетелей, и с каждым новым листом голова его тяжелела, словно в неё насыпали дроби.

Стук в дверь был робким, но настойчивым.

– Ваш-благородие, тут это… – поручик Савельев, молодой, но уже растерявший весь юношеский пыл, возник на пороге с новой кипой бумаг. – Ещё два десятка принесли. Извозчики, шарманщик один, мальчишки-газетчики. Всех, кого смогли найти.

Громов поднял голову. Глаза его покраснели от бессонницы, щетина пробилась на подбородке, но взгляд оставался острым.

– Клади, – кивнул он на единственный свободный угол стола. – Сам садись. Читать поможешь.

Савельев сел, взял верхний лист, пробежал глазами и присвистнул.

– Тут извозчик Иван Хромов (однофамилец, надо же!) пишет: «Стоял я на углу Садовой, лошадей кормил. Как пальнули, я и не слыхал сразу. А как народ побежал, гляжу – мужик какой-то бежит, вроде как в картузе синем. Но не уверен, потому что спиной видел». И подпись – крестиком.

Громов отложил один протокол, взял другой.

– А здесь купец второй гильдии Елисеев: «Изволите ли видеть, стоял я у витрины Гостиного двора, выбирал подарок супруге. Слышу – хлоп. Думал, петарда. А потом бабы завизжали. Бежал от места преступления человек в пальто с бобровым воротником, высокий, плечистый. Лица не упомню, но шляпа на нём была цилиндр». И подпись размашистая, с завитушками.

Савельев хмыкнул.

– Так картуз или цилиндр? У нас вчера один господин показывал, что убийца был в котелке.

– Был, – подтвердил Громов. – Вчера в четырёх показаниях фигурировал котелок. Сегодня уже ни одного. Сегодня у нас мода на картузы и цилиндры.

– А цвет? – Савельев заглянул в свой протокол. – У меня серое пальто.

– У меня – чёрное. Вон там, – Громов кивнул на стопку слева, – ещё двое видели зелёное. А мещаночка одна, Петрова, так та божится, что пальто было клетчатое, «английское», как она выразилась.

– Так не бывает, ваш-благородие, – растерянно сказал Савельев. – Не мог же убийца переодеваться на бегу?

– Не мог, – согласился Громов. – Если только он не был невидимкой. Или если…

Он не договорил, взял со стола пустую трубку, набил табаком, раскурил. Несколько минут в кабинете висела тишина, нарушаемая лишь потрескиванием огня да шелестом бумаг.

– Савельев, – сказал он наконец, выпустив клуб дыма к потолку. – А ты заметь: у нас тут не просто разнобой. У нас тут система.

– Система? – не понял поручик.

– А ты сложи. Один говорит: убийца был высокий. Другой – низенький, приземистый. Третий – среднего роста. Один говорит: бежал в сторону Адмиралтейства. Другой – к Казанскому. Третий – прямо через проспект, в подворотню.

– Значит, врут? – Савельев нахмурился. – Так давайте их сюда, я с ними по-свойски…

– Не торопись. – Громов поднял руку. – Если бы врали все, мы бы быстро нашли одного, кто скажет правду. А тут каждый говорит правду. Понимаешь? Каждый! Извозчик Хромов правду пишет: он лошадей кормил, не слышал выстрела, увидел бегущего – и не разглядел толком. Купец Елисеев правду пишет: он стоял у Гостиного двора, видел человека в цилиндре. Мещаночка Петрова правду пишет: она видела клетчатое пальто.

Савельев замер с открытым ртом.

– Так как же… если все правду говорят… то, где же убийца?

– А нет его, – усмехнулся Громов невесело. – Убийцы в этих показаниях нет. Потому что каждый видел что-то своё. Кто-то видел просто бегущего человека – и описал его как запомнил. Кто-то видел испуганного прохожего, который тоже бежал – и принял его за убийцу. Кто-то вообще ничего не видел, но стыдно признаться – вот и придумал на ходу.

– Так мы никогда не найдём! – воскликнул Савельев. – Если все правду говорят, а правда эта – сплошное враньё выходит!

– Умный мальчик, – кивнул Громов. – Именно. Правда каждого свидетеля – это его личная правда. А нам нужна не она. Нам нужна та правда, которая сложится из всех, если их правильно сопоставить. Но…

Он встал, прошёлся по кабинету, заложив руки за спину.

– Но кто-то очень хочет, чтобы мы этого сопоставления не сделали.

Савельев смотрел на него во все глаза.

– Кто-то из свидетелей? Подкупленный?

– Нет, – покачал головой Громов. – Свидетели честные. Они просто говорят то, что видят. Но кто-то заранее позаботился, чтобы видели они разное.

– Как это?

– А вот так. – Громов остановился у окна, глядя на заснеженный Литейный. – Представь: стреляют. Толпа в панике мечется. Кто-то бежит от выстрела, кто-то – к месту, кто-то просто в сторону. В этой сутолоке любой бегущий – потенциальный убийца для тех, кто ищет глазами преступника. И если в толпе есть несколько человек, которые одеты по-разному и бегут в разные стороны, – каждый свидетель запомнит кого-то одного. И все будут правы. И все ошибутся.

– Но… – Савельев наморщил лоб, силясь понять. – Это же надо было подстроить! Заранее! Чтобы в толпе были нужные люди в нужной одежде…

– Вот именно, – кивнул Громов. – Подстроить. Заранее. И очень умно.

Он вернулся к столу, выдвинул ящик, достал оттуда пуговицу, найденную на месте преступления.

– Помнишь это?

– Герб какой-то, – Савельев прищурился. – Не наш, не министерский. Может, ливрейный? У какого-нибудь богатого дома такие бывают.

– Может, и ливрейный, – согласился Громов. – А может, и нет. Я тут в справочнике рылся. Ни одного такого герба не нашёл. Будто его специально сделали, чтобы нельзя было опознать.

– Так что же это, ваш-благородие? – Савельев совсем растерялся. – Ложный след?

– А вот это – самый интересный вопрос, – Громов повертел пуговицу в пальцах. – След ли? Или нам её нарочно подбросили, чтобы мы за неё уцепились и потратили время?

В дверь постучали. Вошёл курьер, молоденький паренёк в форме, протянул пакет.

– Ваш-благородие, из министерства. Срочно.

Громов распечатал, пробежал глазами. Лицо его стало ещё мрачнее.

– Что там? – не выдержал Савельев.

– Верещагин. – Громов протянул бумагу поручику. – Наш статский советник. Две недели назад подал прошение об отставке. И за день до смерти получил расчёт и единовременное пособие – пять тысяч рублей.

Савельев присвистнул.

– Пять тысяч! Так он уходить собрался? Зачем?

– А вот это мы и должны узнать. – Громов снова заходил по кабинету. – Чиновник особых поручений при министерстве финансов подаёт в отставку. Получает кучу денег. И на следующий же день его убивают на Невском. Слишком удобно, да?

– Может, из-за денег? – предположил Савельев. – Узнал кто, что при деньгах, вот и…

– А кто знал? – перебил Громов. – В министерстве такие дела тихо делаются. Никто лишнего не скажет. И потом: если бы хотели ограбить, зачем стрелять прилюдно? Подкараулили бы в подворотне, сняли бы часы, бумажник – и всё.