Вячеслав Гот – Последний выстрел на Невском (страница 1)
Вячеслав Гот
Последний выстрел на Невском
Пролог. Выстрел в сердце столицы
Описание дерзкого убийства на Невском проспекте. Дым, паника, сотни глаз, которые ничего не видели.
Невский проспект в тот час походил на дорогую игрушку, заведённую искусным мастером. Сияли зеркальные стёкла кондитерской Вольфа и Беранже, цокали копыта по торцам мостовой, шуршали кринолинами дамы, и важные господа в цилиндрах неспешно обсуждали последние биржевые новости. Петербург наслаждался собой.
Первый звук, что расколол этот благопристойный шум, был не похож на выстрел.
Он был скорее хлопком, каким-то нездешним, сухим треском, словно кто-то сломал увесистую книгу в добротном сафьяновом переплёте. Но тотчас же вслед за хлопком пришёл крик. Крик был страшнее всякого выстрела – тонкий, бабий, полный не верящего в реальность ужаса.
– А-а-а! Уби-и-ли!
И всё смешалось.
Господин во фраке, только что покупавший апельсины у разносчика, дёрнулся и осел на подножку экипажа, оставляя на лакированном дереве тёмный, влажный след. Крупный мужчина в шинели, стоявший рядом, взмахнул руками, словно пытаясь поймать улетающую шляпу, и рухнул лицом вниз, даже не вскрикнув.
На миг наступила мёртвая, звенящая тишина. Даже лошади, словно понимая случившееся, замерли, кося бешеными глазами.
А потом тишина взорвалась адовым грохотом.
– Держи! Держи его!
– Вон туда побежал! В подворотню!
– Полиция! Полиция!!
Толпа, ещё секунду назад чинная и благообразная, превратилась в бурлящий водоворот. Дамы визжали и прятали лица в кружевные платочки. Господа, побросав трости, кинулись врассыпную, давя друг друга. Какой-то юнкер, побледневший как полотно, пытался вытащить саблю из ножен, но руки его тряслись так, что он лишь царапал металлом по металлу.
Человек в сером пальто с поднятым воротником, тот самый, кто стоял у витрины книжной лавки, вдруг сорвался с места и побежал. Он не кричал, не размахивал руками, он просто нырнул в людское месиво, как щука в тину, и через мгновение его уже нельзя было отличить от прочих бегущих.
Городовые, свистя в свистки и расталкивая публику, бросились к телу. Один из них склонился над упавшим господином в шинели, перевернул его и тут же отдёрнул руки. Лицо убитого было спокойно, почти удивлённо, но под головой уже расползалась по булыжникам мостовой густая, неестественно чёрная лужа.
– Господи Иисусе… – выдохнул городовой, крестясь. – Кто стрелял-то? Кто видел?
И тут началось самое странное. Вокруг стояли сотни людей. Кто-то смотрел из окон карет, кто-то – с тротуара, кто-то – из дверей магазина. Каждый что-то видел. Каждый был свидетелем.
– Да вон же он! В сером! В подворотню шмыгнул! – крикнул приказчик из мясной лавки, размахивая окровавленным передником.
– Нет, батюшка, не в сером! – перебила его дородная купчиха, прижимая к груди болонку. – Двое их было! Один в картузе, другой в шинели, как этот… убиенный!
– Врут они всё! – подал голос господин в цилиндре, который всё ещё не мог отдышаться после бега. – Из кареты стреляли! Из той, что уехала! Я своими глазами видел дуло!
Городовой, молодой ещё парень с рыжими усами, заметался между показаниями, хватаясь то за свисток, то за голову. Десятки голосов, десятки версий, и ни одной, за которую можно было бы уцепиться. Словно невидимый дирижёр взмахнул палочкой, и каждый запел свою партию, заглушая соседа.
В морозном воздухе ещё пахло порохом, смешанным с запахом свежих калачей и дорогих духов. На мостовой, среди соломы и лошадиного навоза, алела лужица крови, быстро темнея и замерзая на глазах.
Невский проспект, ещё минуту назад бывший парадным фасадом империи, вмиг обнажил своё нутро – тёмное, испуганное и крикливое. И только мёртвый человек на мостовой хранил молчание. Он знал теперь то, чего не знали эти сотни кричащих, тычущих пальцами в разные стороны людей: он знал имя своего убийцы. Но унёс его с собой туда, откуда не возвращаются.
Глава 1. Слишком удобная смерть
К моменту прибытия Громова Невский уже очистили от праздной публики, словно хирург смахнул с операционного стола всё лишнее. Толпу оттеснили за оцепление, экипажи пустили в объезд, и только труп под белой простынёй лежал на булыжной мостовой, как укор городской чистоте.
Громов вышел из пролётки, не дожидаясь, пока кучер осадит лошадей. Прыгнул в грязь, запахнул шинель, коротким кивком ответил на приветствие городового. Лицо его, обветренное петербургскими ветрами, казалось высеченным из того самого камня, которым мостили набережные. Глаза смотрели устало и цепко.
– Кто? – коротко спросил он, подходя к телу.
Околоточный, молодой, но уже с пробивающейся лысиной, вытянулся во фрунт и зачастил, заглядывая в записную книжку, хотя всё и так помнил наизусть:
– Ваш-благородие, убиенный – статский советник Пётр Игнатьевич Верещагин. Чиновник особых поручений при министерстве финансов. Пуля в затылок, навылет. Смерть наступила мгновенно. Дерзость какая, средь бела дня…
Громов присел на корточки, откинул край простыни. Лицо у Верещагина было холёное, благообразное, с холёной же бородкой, теперь залитой кровью. Глаза закрыты – или их закрыли сердобольные прохожие. Пальцы, унизанные перстнями, судорожно сжаты в кулаки.
– Министерство финансов, – повторил Громов задумчиво. – Чиновник особых поручений. Идёт по Невскому среди дня без охраны, без сопровождающих. Один. Почему?
– Так, может, по своим делам, ваш-благородие? – предположил околоточный. – Или к даме…
– К даме, – усмехнулся Громов, разглядывая безукоризненно чистый воротник сюртука и свежие перчатки. – К даме поутру, в такой мороз? Да он из дому вышел час назад, не больше. И прямиком сюда, на пулю.
Он поднялся, отряхнул колени.
– Кто стрелял? Свидетели?
Околоточный замялся, переступил с ноги на ногу.
– Свидетелей, ваш-благородие… много. Очень много. Уже человек сорок опросили, ещё столько же ждут. Только толку…
– Что, никто ничего не видел? – Громов вскинул бровь.
– Видели, ваше благородие. Даже очень много видели. Только… – околоточный развёл руками. – Один говорит: из толпы стреляли, высокий такой, в сером пальто. Другой божится: с крыши стреляли, из окна. Третий про экипаж говорит, что удирал во весь опор. Четвёртый – что двое было, в сговоре. Барыня одна, из богатых, так та прямо в истерике: стреляли, говорит, сразу из двух пистолетов!
Громов слушал молча, и чем дольше слушал, тем мрачнее становилось его лицо. Когда околоточный закончил, сыщик невесело усмехнулся.
– Стало быть, сорок человек видели сорок разных убийц. Красиво.
– Что ж тут красивого, ваше…
– А то, что так не бывает. – Громов обвёл рукой место преступления. – Когда стреляют средь бела дня, всегда найдутся двое-трое, кто видел одно и то же. Кто запомнил лицо, рост, особую примету. А здесь – каша. Словно…
Он не договорил. Словно кто-то заранее позаботился о том, чтобы свидетели говорили кто во что горазд. Словно в эту толпу запустили не пулю, а слух, и слух этот разлетелся осколками по сорока разным зеркалам.
– Что с пулей? – спросил он резко.
– Извлекли, ваш-благородие. «Вот», – околоточный протянул завёрнутый в платок небольшой предмет.
Громов развернул. Пуля была странная – не круглая, как обычно, а продолговатая, с какими-то насечками, и отлита из светлого металла, почти серебристого. Таких он не видел.
– Из какого оружия? – спросил он.
– Непонятно пока, ваше благородие. Доктор говорит, рана странная. Не от обычного пистолета. Может, из винтовки какой охотничьей…
– Среди бела дня на Невском из охотничьей винтовки? – перебил Громов. – Чушь.
Он ещё раз оглядел место преступления. Витрина кондитерской, у которой упал Верещагин, была чиста – ни одной пробоины. Значит, стреляли не с той стороны. Крыши домов напротив – далеко, с такого расстояния из пистолета не попадёшь. Значит, либо стрелок был рядом, в толпе, либо…
– А это что? – Громов наклонился и поднял с мостовой, у самого края тротуара, маленький, почти незаметный предмет. Пуговица. Обычная, форменная, но с каким-то странным гербом. Он повертел её в пальцах, понюхал. Порохом не пахло. Просто пуговица. Но лежала она слишком близко к телу, чтобы быть случайной.
– Городовой! – окликнул он. – Кто первым подбежал к убитому?
– Так я, ваш-благородие! – вытянулся рыжий унтер, стоявший в оцеплении.
– Обыскивал убитого? Вещи проверял?
– Никак нет, ваше благородие! Доктор велел не трогать до вашего приезда. Только простынёй накрыли, чтоб народ не глазел.
– Умно, – Громов кивнул. – Значит, пуговица эта не с его сюртука? И не с вашей шинели?
Унтер подошёл, глянул, покачал головой:
– Никак нет. У нас форма без таких гербов. Может, с пальто убийцы? Когда падал, оторвал…
– Может, и так. – Громов спрятал пуговицу в карман. – А может, и не так.
Он ещё раз посмотрел на труп. Чиновник особых поручений. Министерство финансов. Мёртв от пули в затылок. Свидетели, которых слишком много, чтобы сказать правду. Пуговица с чужим гербом. И странное ощущение, которое не оставляло Громова с той минуты, как он ступил на это место.
Ощущение, что всё это – не просто убийство.
Это спектакль.