Вячеслав Гот – Последний гость миссис Эвергрин (страница 2)

Мисс Маргарет Пим сидела на самом краешке дивана, будто готовая в любой момент сорваться и убежать. Её огромная сумка лежала рядом, как броня. Она ловила каждый звук из кухни, каждый скрип половиц за дверью – она знала дом и его слуг. Когда-то она обожала Элеонор, видя в ней образец ума, силы и независимости. Но эта преданность была раздавлена одним вечером в 1955 году. Миссис Эвергрин вызвала её для диктовки писем, и в какой-то момент отвлеклась, попросив подать шкатулку из сейфа. Маргарет, открыв его, случайно увидела пачку старых писем, подписанных инициалами её собственного покойного жениха, погибшего на войне. Почему они были у Эвергрин? На её вопрос хозяйка посмотрела с таким ледяным презрением, что у Маргарет перехватило дыхание. «Не вам, Маргарет, рыться в моих личных делах. Ваш жених был славным малым, но ужасно болтливым. И доверчивым. Забирайте своё любопытство и работайте». Больше она не спрашивала. Но с тех пор каждую ночь её преследовал вопрос: что он ей писал? Что она знала? И что ещё она знает о ней самой?

Катрин и Генри Эштон держались вместе на маленьком софе, демонстрируя миру картину супружеского единства. Катрин, в своём слишком нарядном платье, казалась чучелом экзотической птицы, залетевшей в логово сов. Она слишком громко смеялась, слишком оживлённо комментировала погоду. Её глаза, жадные и испуганные, постоянно метались между лицом кузины Элеонор и окружающей роскошью – тяжёлыми портьерами, серебряными подсвечниками, картинами в золочёных рамах. Её тревога была тоньше. Десять лет назад, пробиваясь в высший свет, она, пользуясь дальним родством, попросила Элеонор стать почётной покровительницей её благотворительного бала. Та отказала. Тогда Катрин, в отчаянии, пошла на маленькую аферу: упомянула имя миссис Эвергрин в списке спонсоров в печатной программе, надеясь, что та не станет устраивать скандал. Эвергрин устроила. Её гнев был тихим и все уничтожающим. Бал провалился, а Катрин навсегда осталась на периферии общества. Теперь она боялась, что её пригласили только для того, чтобы публично напомнить об этом унижении. Её муж, Генри, напротив, казался довольным. Он оценивал обстановку взглядом аукциониста, мысленно прикидывая стоимость люстры и гобеленов. Он был уверен, что деньги в конце концов всё сглаживают. И если кузина Элеонор хочет поиграть в кошки-мышки – он готов сыграть, лишь бы в конце был солидный куш.

Роджер Блейк развалился в кресле с видом полнейшей скуки, попыхивая сигаретой в длинном мундштуке. Его цинизм был самой броней. Он знал, что его ненавидят все в этой комнате, и питал ответные чувства. Особенно он ловил на себе взгляд капитана Хоторна – тот смотрел на него, как на насекомое. «Ах, старый солдафон, – думал Роджер. – Думаешь, ты лучше меня? Ты воюешь за какую-то там честь братца, а я – за вполне осязаемые фунты стерлингов». Его вражда с тётушкой была чистой, как алмаз. Она считала его мотом и бездельником, он её – скрягой и узурпаторшей. Он знал, что сэр Лоуренс, его веселый и беспечный дядя, собирался обеспечить его. И был уверен, что Элеонор после его смерти подделала или «убедила» изменить завещание. Последние пять лет он вёл изматывающую, дорогую тяжбу. Приглашение означало для него одно: старуха сдаётся. Она устала от судов и хочет договориться. Он был здесь, чтобы диктовать условия. И если нет… его насмешливый взгляд скользнул по тяжелой пепельнице, по графину на столе… он был готов на многое.

Молчание в комнате становилось густым, почти осязаемым. Его нарушила только миссис Эвергрин.

– Кажется, буря усиливается, – произнесла она, не глядя на зашторенное окно. – Надеюсь, вы все хорошо устроились. В этом доме, знаете ли, очень хорошая акустика. Порой можно услышать такие интересные вещи… даже сквозь стены.

Она снова погладила собаку, а её ледяной взгляд медленно обвёл всех собравшихся, останавливаясь на каждом лице чуть дольше, чем того требовала вежливость. Это был не просто взгляд. Это был диагноз, приговор и намёк одновременно.

И в эту минуту каждый из портретов в гостиной – и на стенах, и в креслах – понял, что они собраны здесь не случайно. Они – части пазла, собранного рукой хозяйки. И она уже знает картинку, которая должна получиться. Оставалось только дождаться, когда кто-нибудь сделает неверный ход.

Глава 3. Тихое объявление войны

Столовая «Клиффс-Энда» была длинным, гробовым залом с дубовым столом, способным усадить двадцать человек, но теперь накрытым лишь на семь персон. Мерцающий свет массивной хрустальной люстры дрожал на полированной поверхности, отражаясь в белоснежном фарфоре и тяжелом столовом серебре с гербом Эвергрин. Это была демонстрация не гостеприимства, а наследия, власти, незыблемого уклада, который все присутствующие так или иначе пытались поколебать.

Горничная Элси, щуплая девушка с испуганными глазами, бесшумно расставляла тарелки с прозрачным бульоном. Её руки чуть заметно дрожали. Казалось, напряжение из гостиной просочилось под резные двери и наполнило воздух столовой густой, тягучей субстанцией, в которой слова звучали приглушенно, а взгляды приобретали вес холодного оружия.

Миссис Эвергрин во главе стола была безупречным, безжизненным центром этого маленького шторма. Справа от неё – доктор Грейсон, слева – капитан Хоторн. Остальные рассаживались в молчании, угадывая невидимую иерархию, навязанную хозяйкой.

– Надеюсь, дорогая кузина, ваш ревматизм не беспокоит в такую сырую погоду, – с неестественной сладостью начала Катрин Эштон, разворачивая салфетку. – Мы с Генри как раз недавно узнали о чудодейственных швейцарских инъекциях. Очень рекомендуют.

– Благодарю за заботу, Катрин, – отозвалась Элеонор, едва прикоснувшись ложкой к бульону. – Но я предпочитаю доверять проверенным методам. И проверенным людям. Доктор Грейсон, например, всегда отличался консервативным подходом. И редкой… дискретностью.

Доктор Грейсон слегка вздрогнул. Слово «дискретность» прозвучало в тишине столовой как щелчок взводимого курка. Он быстро кивнул, не находя слов.

– О, да, доктор, вы ведь лечили отца миссис Эвергрин? – встряла Катрин, не унимаясь. – Должно быть, это было так трогательно, ухаживать за угасающим родственником. Такая близость в последние дни.

Наступила пауза. Генри Эштон под столом наступил жене на ногу, но было поздно.

– Близость, – повторила миссис Эвергрин, поставив ложку. Её голос был тихим, но каждый его оттенок был слышен. – Да, это интересное слово. Иногда близость рождает доверие. А иногда – неудобные знания. Не так ли, доктор?

Все взгляды устремились на Грейсона. Тот побледнел. Он понял, что это не просто намёк на старый долг. Это было напоминание, что она знает не только о его финансовой нужде того времени, но, возможно, и о чём-то ещё. О чём-то, что он сам предпочёл бы забыть, связанном с дозировками, с тихими просьбами уставшей дочери, с этической гранью, которую в тот момент, в тумане усталости и жалости, он едва различил.

– Медицинская этика обязывает ко многому, – с трудом выдавил он.

– Как и долг чести, – в разговор вступил капитан Хоторн. Его бас, резкий после тонких перешептываний, заставил вздрогнуть мисс Пим. Он смотрел не на доктора, а прямо на Элеонор. – Некоторые обязательства переживают даже смерть. И тишину.

Миссис Эвергрин медленно повернула к нему голову.

– Вы говорите о Чарльзе, капитан? Ваш брат был очаровательным, но… импульсивным человеком. Он часто принимал желаемое за действительное. И слышал то, что хотел слышать.

– Он слышал правду, – отрезал Хоторн, и его кулак сжался на скатерти. – И это его убило. Если не прямо, то косвенно.

В воздухе повисло непроизнесенное обвинение: «Вы его убили».

– Смерть, – мягко произнесла хозяйка, – часто бывает следствием целой цепи решений. Своих и чужих. Мы все в какой-то момент делаем выбор, который определяет будущее. Интересно, капитан, а вы никогда не жалели о каком-нибудь своём решении, принятом в пылу боя? Оно ведь тоже могло иметь… последствия для посторонних.

Хоторн замер. В его глазах мелькнуло что-то дикое, болезненное. Это был точный удар. Все знали о его военной карьере, о ранениях, но детали одного инцидента в отдалённой деревне никогда не предавались огласке. Как она могла…

– О, хватите о грустном! – звонко, с явной нотой истерики, вскричал Роджер Блейк, откидываясь на спинку стола. – Мы здесь, чтобы наслаждаться обществом и ужином, а не копаться в старых костях. Хотя, тётушка, ваши повара, кажется, тоже предпочитают консервативные методы. Бульон – что надо для приюта для бедных.

Это была грубая выходка, но она на мгновение переключила внимание. Миссис Эвергрин удостоила племянника ледяным взглядом.

– Я рада, что ты оценил, Роджер. Скромность – не твоя обычная добродетель. Кстати, как твои тяжбы? Все ещё судишься с благотворительным фондом «Спасите детей» из-за клочка земли, который твой дядя завещал им под игровую площадку?

Роджер сглотнул, его насмешливый вид исчез. Она ударила по больному – по его жадности, выставленной на всеобщее обозрение.

– Я защищаю семейные интересы, – процедил он.

– Семейные? – она едва заметно улыбнулась. – Интересно, что бы сказал сэр Лоуренс, узнав, какие именно «интересы» ты защищаешь, проигрывая в карты его старинные часы.