Вячеслав Гот – Последний гость миссис Эвергрин (страница 4)
– Моя коллекция китайских и японских часов XVIII и XIX веков, – произнесла миссис Эвергрин, проводя рукой над одним из экспонатов, словно над головой любимого животного. – Каждый из них имеет свою историю. Свой характер. И, как видите, своё собственное понимание времени.
Капитан Хоторн, скептически сдвинув брови, подошёл ближе. Его военный глаз сразу отметил несоответствие.
– Они все показывают разное время, – заявил он.
– Совершенно, верно, капитан, – кивнула Элеонор, и в её голосе прозвучала тень удовлетворения. – Этот, например, отстаёт ровно на два часа и семнадцать минут. – Она указала на лаковый кабинетный хронометр с фигуркой мудреца. – А этот спешит на сорок три минуты. – Палец переместился к миниатюрным солнечным часам в нефритовом корпусе. – Я их не подвожу. Мне интересно наблюдать, как каждый идёт своим путём. Как будто они застряли в разных моментах прошлого. Или… предсказывают разное будущее.
Доктор Грейсон, изучая ближайшие часы, почувствовал лёгкий озноб. Беспорядок, хаос в измерении времени – это противоречило всему, что он знал. Медицина, наука – всё было основано на точности, на ритме.
– Зачем коллекционировать неточные механизмы? – не удержался он.
– «Неточные» – с вашей точки зрения, доктор, – парировала она. – Но что есть точность? Условность, договорённость людей. Эти часы… они более честны. Они признают, что время для каждого течёт по-своему. Взгляните, мисс Пим.
Маргарет вздрогнула, будто её ткнули булавкой.
– В-взгляните на эти маленькие часики в форме тыквы-горлянки. Они остановились. Совсем. В ровно девять часов двенадцать минут. Двадцать лет назад. В тот самый вечер, когда мой муж, сэр Лоуренс, отбыл в свое последнее путешествие в Японию. Больше они ни разу не пошли.
Мисс Пим побледнела. Она помнила тот отъезд. Помнила, как сэр Лоуренс, обычно добродушный, в тот вечер был мрачен и зол. Как они с Элеонор говорили о чём-то за закрытыми дверями кабинета, и её голос звучал холодно и резко.
Роджер Блейк фыркнул, разглядывая богато украшенные карманные часы под стеклом.
– Сентиментальность, тётушка? Не думал, что вам это свойственно. Хотя часы, конечно, дорогие. Особенно эти. – Он показал подбородком на массивные золотые часы с эмалевой крышкой. – Дядюшкины, если не ошибаюсь?
– Верно, Роджер. Твои любимые. Те, что ты так хотел заполучить и… так неудачно пытался найти после его смерти, обыскав его кабинет. Они остановились в момент его удара – в три часа пополудни. Я их тоже никогда не заводила.
Роджер отшатнулся, будто получил пощёчину. Его попытка обыскать кабинет была тайной, о которой никто не должен был знать.
Катрин Эштон, пытаясь вставить хоть что-то в разговор, сказала:
– Какая глубокая мысль, кузина! Время действительно относительно. Как и правда, наверное. У каждого своя.
Миссис Эвергрин медленно повернулась к ней, и её аквамариновые глаза стали похожи на льдины.
– О, Катрин, какая проницательность. Именно так. Правда – она как эти часы. Каждый видит свой циферблат, свои стрелки. И только тот, кто собрал всю коллекцию, кто может наблюдать все версии сразу… только тот способен составить представление о реальном времени. Или о реальных событиях.
Её слова повисли в тикающем пространстве комнаты, наполненные зловещим смыслом. Она не просто показывала им безделушки. Она демонстрировала метафору своего всеведения. Она – коллекционер, владелец всех этих «версий правды» о каждом из них. А они – всего лишь бесполезные механизмы, тикающие в разнобой на её полках.
Генри Эштон, чувствуя, как разговор заходит в опасные воды, попытался вернуть его в материальную плоскость:
– Коллекция, несомненно, стоит целое состояние. Страхование, наверное, …
– Застрахована не от всего, Генри, – прервала его Элеонор. – Не от глупости. Не от жадности. И уж точно не от последствий старых грехов. Некоторые вещи… как и некоторое время… необратимы. Как, например, время на этих часах. – Она указала на простенькие настенные часы в бамбуковом корпусе. – Они показывают половину первого. Именно в это время двадцать пять лет назад произошёл один очень неприятный инцидент с украденными облигациями в банке, где работал один молодой клерк. Он тогда избежал правосудия. Но время… оно зафиксировало всё.
Доктор Грейсон почувствовал, как у него похолодели руки. Он узнал эти часы. Они висели в приёмной того самого банка. Как они сюда попали? И что она знает?
Внезапно резкий, пронзительный бой курантов раздался с центральной полки. Массивные напольные часы с маятником, скрытые в тени, пробили… десять раз. Хотя по другим часам в комнате было всё, что угодно, только не десять.
– А, – сказала миссис Эвергрин с лёгкой улыбкой. – Мои любимые. Они бьют, когда считают нужным. Совершенно непредсказуемо. Как и некоторые люди.
Она вышла из комнаты, оставив дверь открытой. Гости, оглушённые тиканьем и намеками, поплелись за ней, как загипнотизированные. Комната с часами осталась позади, но её хаотичное, навязчивое тиканье, казалось, преследовало их, пробираясь в гостиную. Оно звучало как отсчёт. Отсчёт до чего-то неминуемого.
Каждый теперь понимал: коллекция была не хобби. Это был архив. Каждый экспонат – вещественное доказательство, напоминание о чьём-то проступке, слабости, тайне. И миссис Эвергрин не просто хранила эти секреты. Она выставила их на всеобщее обозрение, дав понять, что знает всё. И что завтра, когда буря утихнет и приедет поверенный, эти тикающие свидетели могут обрести голос.
Они вернулись к камину, но тиканье из тёмной комнаты теперь отчётливо слышалось сквозь вой ветра. Оно напоминало им, что время – у каждого своё, извращённое, неточное, – неумолимо движется к кульминации. И что хозяйка «Клиффс-Энда» сверила все стрелки в свою пользу.
Полночь и незваный гость (Когда часы бьют двенадцать, обнаруживается, что один из присутствующих мёртв).
Глава 6. Полночь и незваный гость
В гостиной пытались поддерживать подобие светского вечера. Кофе остывал в чашках. Коньяк не приносил облегчения, а лишь подливал масла в огонь внутреннего напряжения. Вой бури и навязчивое, разноголосое тиканье из комнаты с коллекцией сплелись в единый, нервирующий саундтрек. Миссис Эвергрин, казалось, наслаждалась этой пыткой тишиной, сидя в своём кресле с закрытыми глазами, но каждый чувствовал – она не спит. Она наблюдает внутренним взором, оценивая эффект.
Капитан Хоторн ворочался в кресле, его взгляд то и дело притягивался к окну, за которым бушевала тьма. Доктор Грейсон перебирал запонки, его медицинский ум бессознательно считал промежутки между порывами ветра, как считал бы пульс пациента. Катрин Эштон тихо всхлипывала, уткнувшись в плечо мужа, который бессмысленно гладил её по руке, сам будучи бледен как полотно. Роджер Блейк пытался сохранять маску безразличия, но его пальцы нервно барабанили по подлокотнику, а взгляд метался от лица тётки к дверям, будто выискивая путь к бегству. Мисс Пим просто сидела, застыв, как маленькая птичка перед удавом, её глаза были широко раскрыты от ужаса.
– Кажется, скоро полночь, – неожиданно произнесла миссис Эвергрин, не открывая глаз.
Как будто её слова были сигналом, из глубины дома, сквозь шум стихии, донёсся глухой, тяжёлый бой старинных напольных часов, стоявших, должно быть, в холле. Бом… Бом… Бом…
Один. Два. Три…
Каждый удар отдавался в костях, как погребальный звон. Гости замерли, завороженные этой мрачной мелодией.
Семь. Восемь. Девять…
Катрин всхлипнула громче. Роджер перестал барабанить пальцами, сжав кулаки.
Десять. Одиннадцать…
На одиннадцатом ударе в гостиную, задыхаясь и спотыкаясь, ворвалась горничная Элси. Её лицо было искажено таким ужасом, что даже капитан Хоторн резко вскочил.
– Миссис! О, Боже, миссис! В… в бильярдной! Там…
И в этот момент часы в холле ударили в двенадцатый раз. Звук был властным, финальным.
БОМ.
Последний удар совпал с криком, который сорвался с губ Элси:
– МИСТЕР БЛЕЙК! ОН… ОН МЁРТВ!
Словно в замедленной съёмке, все повернули головы к креслу, где сидел Роджер. Кресло было пусто. Никто даже не заметил, когда он вышел.
Наступила секунда абсолютной, оглушительной тишины, в которой отдавался только вой ветра. Затем миссис Эвергрин медленно открыла глаза. В них не было ни удивления, ни страха. Было лишь холодное, леденящее понимание.
– Покажите, – сказала она просто, поднимаясь.
Доктор Грейсон, движимый профессиональным инстинктом, первым рванулся к двери. За ним, толкаясь, побежали остальные. Капитан Хоторн шёл рядом с миссис Эвергрин, его тело напряжено, как у сторожевого пса.
Бильярдная находилась в противоположном крыле, в полутьме. Элси, дрожа, указала на распахнутую дверь. Из комнаты лился тусклый свет настольной лампы с зелёным абажуром.
Роджер Блейк лежал на краю бильярдного стола, неестественно скрючившись, одна рука безвольно свешивалась вниз. Его лицо, обычно насмешливое, было искажено гримасой крайнего удивления и боли. На его белой накрахмаленной манишке, прямо над сердцем, расплывалось небольшое, но зловещее тёмно-красное пятно. У его ног на зелёном сукне валялся тяжёлый кий, один конец которого был окрашен в тот же цвет, что и манишка.
Доктор Грейсон, преодолевая отвращение, сделал шаг вперёд и двумя пальцами прикоснулся к шее молодого человека. Кожа была ещё теплой, но пульса не было. Ни малейшей. Он наклонился, пригляделся к ране, затем к кию.