Вячеслав Гот – Последний гость миссис Эвергрин (страница 1)
Вячеслав Гот
Последний гость миссис Эвергрин
Глава 1. Приглашение для избранных
Особняк «Клиффс-Энд» стоял на краю света – или, по крайней мере, так казалось каждому, чья катилась по последнему серпантину прибрежной дороги. Грозовое небо цвета свинца нависало над зубчатыми скалами, а внизу яростно бился о камень Атлантический океан, вздымая пенную гриву. Сам дом, выстроенный из темного гранита в викторианскую эпоху каким-то меланхоличным капитаном, походил не на жилище, а на дозорную башню, с холодным высокомерным взглядом на пучину.
Именно сюда, в эту намеренно выбранную изоляцию, в последнюю пятницу октября, съезжались гости. Не друзья – у миссис Элеонор Эвергрин, хозяйки «Клиффс-Энда», друзей не осталось. И не родственники – родня, за исключением пары дальних и весьма алчных кузенов, давно перевелась. Съезжались те, кого Элеонор лично, своим тонким, изящным почерком, вписала в позолоченные пригласительные билеты. «Миссис Эвергрин просит вас оказать ей честь своим присутствием на ужине в особняке «Клиффс-Энд» в пятницу, 28 октября. Прибытие к семи. Отъезд – на следующий день после завтрака. Ответ обязателен». Сухо, безапелляционно, без намёка на теплоту. И тем не менее никто не отказался.
Первым, ровно в половине седьмого, подкатило такси с доктором Себастьяном Грейсоном. Мужчина лет пятидесяти с безупречно поседевшими висками и усталым, умным лицом практикующего лондонского врача. Он вышел из машины, держа в руках не столько дорожный саквояж, сколько старомодный врачебный чемоданчик. Его взгляд, привыкший оценивать симптомы, скользнул по мрачному фасаду, и тонкие губы сложились в едва уловимую гримасу. Он знал «Клиффс-Энд» не понаслышке. Двадцать лет назад, будучи молодым интерном, он приезжал сюда к умирающему отцу миссис Эвергрин. Старик скончался в спальне на втором этаже, и до последнего вздоха жаловался на сквозняки. Доктор Грейсон поправил очки и твёрдо направился к дубовым дверям подъезда.
Следом, на собственном «Бентли», прибыл капитан в отставке Джонатан Хоторн. Высокий, прямой как штык, с выгоревшими на тропическом солнце глазами, он вышел из машины без помощи шофёра, хотя его левая нога чуть заметно волочилась – память о далёкой межевой стычке где-то на северо-западной границе. Он не стал смотреть на дом, а обернулся, оценивая подъездную аллею и парк, как оценивал бы поле предстоящего сражения. Хоторн был не гостем, а, скорее, обязательством. Его покойный брат, Чарльз, много лет назад был помолвлен с Элеонор. Помолвка расстроилась за месяц до свадьбы при крайне загадочных обстоятельствах, а Чарльз через полгода погиб на охоте. Капитан всегда считал, что миссис Эвергрин знала о той трагедии больше, чем говорила. Приглашение было для него вызовом, который он, как офицер, не мог проигнорировать.
Третьей, на небольшом синем «Остине», приехала мисс Маргарет Пим. Хрупкая, седая женщина в скромном сером костюме и с огромной старомодной сумкой, больше напоминавшей саквояж архивариуса. Она трижды поправила шляпку, прежде чем позвонить в колокольчик у двери. Мисс Пим была когда-то личной секретаршей миссис Эвергрин, а затем, почти двадцать лет, бессменным хранителем её фонда в Британском музее, куда та передала бесценную коллекцию древнеегипетских скарабеев. Маргарет Пим знала все финансовые и личные секреты Элеонор с 1935 по 1955 год. И боялась её панически. Но боялась и не приехать ещё больше.
Затем прибыла пара – супруги Эштон. Катрин Эштон, удивительно сохранившаяся женщина под пятьдесят, с холодной красотой и бриллиантовыми серьгами, которые выглядели вызывающе роскошно на фоне гранита «Клиффс-Энда». И её муж, Генри, более молодой, улыбчивый, с пустоватыми глазами и слишком навязчивыми манерами торговца. Они разбогатели десять лет назад на послевоенных подрядах, и с тех пор Катрин, дальняя и бедная родственница Эвергрин, пыталась всеми силами втереться в доверие к состоятельной кузине. Пока безуспешно. Приглашение они восприняли как долгожданный прорыв.
Последним, когда первые капли дождя уже забарабанили по крышам машин, подъехал Роджер Блейк. Молодой, лет тридцати, с насмешливым взглядом и небрежной элегантностью, выдававшей в нём человека, привыкшего жить за чужой счёт. Он был племянником покойного мужа миссис Эвергрин, сэра Лоуренса, и последние пять лет вёл с вдовой изматывающую войну за наследство. Сэр Лоуренс оставил туманное завещание, и Роджер считал, что тётушка Элеонор узурпировала то, что по праву должно было перейти к нему. Он вышел из машины, закурил, бросив взгляд на «Бентли» капитана Хоторна, и усмехнулся. Усмешка не была весёлой.
Их всех встретила в вестибюле сама миссис Эвергрин. Ей было семьдесят два года, но время, казалось, отступило перед её ледяной, нечеловеческой выдержкой. Она была высока, худа, одета в платье из тёмно-зелёного бархата, оттенявшего её седые, идеально уложенные волосы и бледную, почти прозрачную кожу. Её глаза, цвета старого аквамарина, смотрели на каждого гостя с таким внимательным, всевидящим безразличием, что даже капитан Хоторн на мгновение почувствовал себя школьником.
– Добро пожаловать в «Клиффс-Энд», – произнесла она голосом, в котором не было ни капли тепла. – Я рада, что все вы смогли приехать. Полагаю, вы задаётесь вопросом о цели этого… собрания.
Она позволила паузе повиснуть в воздухе, наполненном запахом старого дерева, воска для полировки и далёкой морской соли.
– Завтра, после завтрака, мой поверенный, мистер Пимберли, приедет из Лондона. Он огласит моё новое, окончательное завещание, – её взгляд медленно обвёл каждого, фиксируя малейшую реакцию. – Нынешнее завещание, как некоторым из вас известно, распределяет моё состояние между несколькими благотворительными фондами. Новое… будет иным. Я сочла нужным пересмотреть его в свете недавно открывшихся мне обстоятельств. Обстоятельств, касающихся каждого из вас.
В вестибюле воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра в печных трубах.
– Сегодняшний вечер, – продолжила миссис Эвергрин с лёгкой, леденящей улыбкой, – даст вам возможность пообщаться. Вспомнить прошлое. А мне – последний раз взглянуть на тех, чьи судьбы так или иначе переплелись с моей. Горничная проводит вас к комнатам. Ужин в восемь. Не опаздывайте.
Она слегка кивнула, повернулась и бесшумно скрылась в тёмном проёме коридора, оставив гостей в холодном, высоком вестибюле под неодобрительным взором фамильных портретов.
Каждый из них понимал: они приехали не на ужин. Они приехали на аукцион, где разыгрывалось огромное состояние. И ставкой на этом аукционе были не деньги, а секреты. Те самые «недавно открывшиеся обстоятельства». И каждый из них, глядя в спину удаляющейся хозяйке или встречаясь взглядами друг с другом, задавался одним и тем же вопросом: что именно знает о них Элеонор Эвергрин? И насколько опасным может оказаться это знание в стенах дома, отрезанного от мира надвигающимся штормом.
Глава 2. Портреты в гостиной
Гостиная в «Клиффс-Энде» была просторной, но отнюдь не уютной. Её доминантой был массивный камин из темного мрамора, в котором трещали толстые поленья, едва отгоняя сырость, вползавшую с океана. Стены, обшитые дубовыми панелями, несли на себе тяжесть фамильных портретов – предков Эвергрин и её покойного мужа, сэра Лоуренса, смотревших на собрание с холодным высокомерием. Но истинными портретами этого вечера были живые гости, рассаженные, словно по воле невидимого режиссёра, на жестких диванах и в креслах с гобеленовой обивкой.
Миссис Эвергрин занимала троноподобное кресло у камина. На её коленях лежал пудель цвета воронова крыла, которого она изредка поглаживала длинными, бледными пальцами без единого кольца. Она наблюдала.
Доктор Себастьян Грейсон устроился в глубоком кресле у окна, будто стараясь держать дистанцию от общего круга. Он молча пил портвейн, и его взгляд, за линзами очков, был рассеянным и профессиональным. Он анализировал: нервный тик в углу глаза у мисс Пим, слегка повышенный колорит лица у капитана Хоторна, говорящий о давлении, неестественная белизна суставов пальцев, с которыми Катрин Эштон сжимала бокал. Врач видел не гостей, а набор симптомов. Его связь с хозяйкой была самой давней и самой… медицинской. Он помнил молодую Элеонор у постели умирающего отца – не плачущую дочь, а холодную, собранную женщину, задававшую точные, практические вопросы о дозировках морфия. Именно ей он тогда, уставший и впечатлённый её стоицизмом, неосторожно пожаловался на финансовые трудности с открытием собственной практики. Через неделю он получил от неё чек на значительную сумму. «Ссуда, доктор Грейсон, – написала она. – Без процентов, но с условием полной конфиденциальности относительно состояния моего отца. Навсегда». Он вернул деньги через пять лет, но долг молчания остался. Что, если она решила, что срок его истёк?
Капитан Джонатан Хоторн стоял, прислонившись к мраморной каминной полке, в классической позе хозяина положения, которой явно не чувствовал. Его взгляд, прямой и жёсткий, был прикован к миссис Эвергрин. В его кармане лежала потрёпанная фотография: Чарльз, его беззаботно улыбающийся брат, и Элеонор, двадцатилетняя, в светлом платье, смотрящая не в объектив, а куда-то в сторону, с уже тогда проступающей в уголках губ холодностью. Почему помолвка расстроилась? Чарльз, обычно болтливый, перед самой смертью стал мрачным и замкнутым, бормотал что-то о «страшной ошибке» и «невозможности жить с таким знанием». Капитан был уверен: Элеонор что-то сказала ему. Что-то, что сломало его. А после гибели Чарльза она прислала Хоторну короткое, сухое письмо с соболезнованиями, в котором не было ни слова об их былой близости. Он приехал сюда не ради наследства. Он приехал, чтобы наконец услышать правду. И если не услышит – вырвать её.