Вячеслав Гот – Попаданец. Я нашёл артефакт Аненербе (страница 4)

– Вольф, – окликнул его Штайнер. – Вы спросили, зачем нам это. Я не ответил.

Алексей обернулся.

– Мы проигрываем войну, – сказал Штайнер. – Это очевидно. Но есть кое-что, что важнее войны. Важнее рейха. Важнее всего, что вы знаете. – Он снова посмотрел на карту. – Там, в Коростене, лежит не оружие. Лежит шанс. Шанс переписать всё. Не эту войну. Всё. С самого начала.

Он перевёл взгляд на Алексея.

– И я хочу быть уверен, что первым этот шанс получу я. А не они.

– Кто – они?

– Те, кто знал об артефакте задолго до Аненербе. Те, кто действует в тени. – Штайнер помолчал. – И те, кто ждал, когда мы откроем эту дверь. Потому что сами они открыть её не могут.

– Почему?

– Потому что, – Штайнер усмехнулся, но в усмешке не было веселья, – чтобы открыть дверь, нужно не просто знать язык. Нужно быть не отсюда.

Алексей замер.

– Что вы знаете? – спросил он.

– Достаточно, – ответил Штайнер. – Спокойной ночи, господин Вольф. Завтра будет долгий день.

Дверь закрылась.

Алексей остался стоять в коридоре, освещённом редкими электрическими лампочками. В руке он всё ещё сжимал лист бумаги, на котором успел записать первые знаки.

Он посмотрел на них и понял, что перевёл не всё.

Там, в самом низу карты, мелким почерком, почти неразличимым, было написано ещё одно предложение. Он прочитал его сейчас, когда остался один.

«Тот, кто прочитает это, уже сделал первый шаг. Обратной дороги нет».

Алексей закрыл глаза.

Когда он открыл их, коридор показался ему длиннее, чем минуту назад. И темнее. И где-то в конце, там, где свет не доставал, ему почудилась тень.

Или не тень.

Кто-то ждал.

Ждал, когда он сделает следующий шаг.

Глава 3. Туннель

19 февраля 1943 года. Предгорья Гарца, шахта «Георг Фридрих», вход № 4.

План изменился в последний момент.

Алексей стоял у открытого борта грузовика и смотрел на карту, которую Бергер сунул ему в руки час назад. Вместо Украины – Гарц. Вместо лесов Полесья – горы, покрытые снегом и сосновым лесом. Вместо артефакта, который искали два года, – что-то новое. Что-то срочное.

– Разведка зафиксировала активность, – сказал Штайнер, подходя с планшетом. – Три дня назад. Сейсмологические датчики в шахте показали колебания. Не природные.

– Я думал, мы едем в Коростень.

– Мы едем туда, куда прикажут. – Штайнер говорил сухо, но Алексей заметил, как подрагивают его пальцы, когда он застёгивает кожаный реглан. – Рейхсфюрер лично распорядился. Коростень подождёт. Здесь – не может ждать.

Он показал на карте точку в десяти километрах от них. Шахта «Георг Фридрих». Добыча серебра и свинца. Закрыта в 1939 году по распоряжению управления по экономике и развитию. Причина – нерентабельность.

Но Штайнер знал другую причину.

– В 1938 году, – сказал он, когда грузовик тронулся, – группа геологов из Аненербе проводила здесь исследования. Обнаружила полости на глубине. Естественные, но с признаками обработки. – Он помолчал. – Они спустились. Четверо. На поверхность вернулся один.

– Что он сказал?

– Ничего. Он потерял память. И через три дня умер. – Штайнер поправил очки. – Вскрытие показало, что клетки его мозга… изменили структуру. Как будто кто-то переписал их на молекулярном уровне.

– И вы хотите спуститься туда же?

– Я хочу, чтобы вы спустились. – Штайнер посмотрел на Алексея. – Вы читаете язык. Вы понимаете символы. Если там что-то есть – вы это увидите. Увидите то, чего не видели мои люди.

Алексей хотел спросить, почему он должен рисковать жизнью ради людей, которые через два года будут уничтожены. Но не спросил. Потому что знал ответ: он уже сделал первый шаг. И обратной дороги не было.

Шахта встречала запахом сырого камня и стоялой воды.

Вход № 4 был завален, но не естественно – аккуратно, кирпичной кладкой, поверх которой наспех набросали щебень. За три дня до их приезда сапёры из SS-Pionierbataillon расчистили проход. Теперь в темноту уходил бетонный штрек, укреплённый ржавыми балками, с рельсами, утопленными в грязный лёд.

Группа была небольшой. Штайнер – руководитель. Двое эсэсовцев из охраны – молодые, с автоматами MP-40. Обершарфюрер Мюллер, горный инженер, который знал эту шахту ещё до войны. И Алексей.

Бергер остался наверху с радиостанцией.

– Через три часа сеанс связи, – сказал он перед спуском. – Если не выйдете – я доложу в Вевельсбург.

– Доложишь, – кивнул Штайнер. – И отправляй вторую группу. Через шесть часов.

Бергер посмотрел на Алексея. В его глазах было что-то – не предупреждение, не сочувствие. Понимание. Как будто он знал больше, чем говорил.

– Будьте осторожны, господин Вольф, – сказал он. – В этой шахте пропадали люди. И не только в тридцать восьмом.

– Что вы имеете в виду?

Но Бергер уже отвернулся к радиостанции.

Они спускались сорок минут.

Сначала – по наклонному штреку, где приходилось идти боком, чтобы не задеть стены. Затем – вертикальный колодец, оборудованный лебёдкой. Мюллер проверял трос каждые пять метров, бормотал что-то про износ и плохую сварку. Эсэсовцы молчали, но Алексей видел, как побелели их костяшки на автоматах.

На глубине ста двадцати метров штрек расширился. Стены из серого песчаника сменились чёрным сланцем, влажным, блестящим, как стекло. Воздух стал тяжелее. Фонари выхватывали из темноты неровные своды и странные образования на стенах – не сталактиты, не прожилки руды. Что-то другое. Что-то, что росло не вниз, а в стороны, как корни вывернутого наизнанку дерева.

– Остановка, – сказал Штайнер. – Мюллер, замерьте радиацию.

Мюллер достал дозиметр – громоздкий прибор в металлическом корпусе. Стрелка дёрнулась, замерла, потом медленно поползла вправо.

– Фон повышен, – сказал он. – Но в пределах нормы для этой породы. – Он помолчал. – По крайней мере, для породы, которая здесь должна быть.

– Что это значит? – спросил один из эсэсовцев.

– Это значит, что порода здесь не должна быть такой, – ответил Мюллер. – Сланец этого типа не содержит радиоактивных включений. А здесь – содержит.

Штайнер посмотрел на Алексея.

– Что скажете?

Алексей подошёл к стене. Провёл рукой по поверхности. Она была тёплой. В шахте, где температура должна была быть около пяти градусов, камень был тёплым, как живое тело.

И он чувствовал.

Не руками – чем-то другим. Тем, что проснулось в нём, когда он коснулся карты в Вевельсбурге. Стена пульсировала. Медленно, глубоко, как сердце спящего зверя.

– Здесь есть что-то, – сказал он. – Дальше.

– Что именно?

– Я не знаю. Но оно… ждёт.

Штайнер кивнул, как будто ожидал этого ответа.

– Идём.