Вячеслав Гот – Попаданец. Я нашёл артефакт Аненербе (страница 2)

– Вам стоит знать. Четверо из полевой жандармерии, о которых вы только что читали в рапорте, – они были в группе прикрытия предыдущей экспедиции. Их не нашли. Вообще. Ни тел, ни оружия, ни следов боя. – Он помолчал. – Такое происходит не в первый раз.

– Что происходит?

– Люди исчезают, господин Вольф. Не гибнут. Не попадают в плен. Исчезают. И архивы, куда стекаются отчёты об этом, – он сделал ударение на последних словах, – имеют гриф, который позволяет знакомиться с ними только сотрудникам Аненербе.

Он повернулся и пошёл к выходу.

Алексей остался стоять в коридоре, сжимая в руке предписание, которое вело его туда, откуда не возвращались.

За окном опускался февральский туман. Где-то там, в серой мгле, между Овручем и Коростенем, лежало то, что не должно было существовать. То, ради чего убивали и исчезали. То, что его прошлая жизнь считала мифом.

Он думал, что знает эту войну.

Он не знал ещё самого страшного:

что в этой войне была другая война – за знания, которые не должны были пережить века. И что теперь ему предстоит переводить не с польского и русского.

Ему предстоит переводить язык того, что было до человеческой памяти.

И первый урок этого языка был прост:

Некоторые вещи не теряют. Их прячут.

И не потому, что они бесполезны.

А потому, что они слишком опасны, чтобы их нашёл тот, кто не умеет молчать.

Алексей поднялся в свою комнату, достал из-под матраса потрёпанный блокнот – единственное, что он принёс из леса, – и написал на первой странице дату:

15 февраля 1943 года.

Ниже, после секундного колебания, приписал:

«Sonderstab R. Район Овруч-Коростень. Пропавшие без вести. Артефакты доисторического периода».

Он закрыл блокнот и сунул его за голенище сапога.

Через двадцать минут машина с затемнёнными фарами ждала у подъезда.

Туман сгущался.

И где-то в этом тумане, в ста километрах от Житомира, лежал объект, который изменит всё.

Потому что Аненербе искало оружие.

А нашло то, что искало его.

Глава 2. Графика Зальцбурга

17 февраля 1943 года. Штаб Sonderstab R, замок Вевельсбург.

Дорога до рейха заняла двое суток.

Машина – чёрный «Хорьх» с затемнёнными фарами и номерами SS-40217 – не останавливалась даже на блокпостах. При виде документов с эмблемой Аненербе часовые козыряли и открывали шлагбаум, не глядя внутрь. Алексей сидел на заднем сиденье рядом с человеком в штатском, которого так и не научился называть по имени. Тот представился один раз – «Штурмбаннфюрер Бергер», – но Алексей не был уверен, что это имя настоящее. В Аненербе настоящих имён не существовало.

Они пересекли границу у Хелма, миновали Люблин, затем Варшаву. В Познани заправлялись на закрытой станции для служебного транспорта. Бергер вышел поговорить с офицером в чёрной форме танковых войск, вернулся молчаливый и сказал только одно:

– В Коростене больше никого нет. Всех сняли.

– В каком смысле – сняли? – спросил Алексей.

– В прямом. Экспедиция эвакуирована. Лагерь свёрнут. Охрана отозвана. – Бергер посмотрел на него в зеркале заднего вида. – Вас теперь ждут в Вевельсбурге.

Это было хуже, чем Коростень.

Замок Вевельсбург – центр Аненербе, духовная столица СС, место, где проходили ритуалы посвящения высших чинов. В его подвалах хранились артефакты, которые рейх считал ключами к прошлому. Алексей писал о Вевельсбурге в своей прошлой жизни – как о театральной декорации, грандиозном проекте Гиммлера, который так и остался незавершённым.

Но сейчас, когда «Хорьх» поднимался по серпантину к мрачным бастионам замка, театральность исчезла. Камни казались живыми. Они помнили всё, что здесь происходило. И ждали нового.

Внутри замка было холодно, как в склепе.

Алексея провели через главный зал, где на полу была выложена гигантская чёрная свастика, в боковое крыло, которое называлось «Библиотекой предков». Здесь хранились не книги в привычном смысле – здесь хранились свидетельства: обугленные свитки из Неаполя, клинописные таблички из Ниневии, берестяные грамоты с русского Севера. И то, что нельзя было назвать ни одним из этих слов.

За столом в конце зала сидел человек в очках с толстыми линзами. Он был молод – лет тридцать пять, – но выглядел старым: бледная кожа, длинные пальцы, следы бессонницы под глазами. На его мундире не было знаков различия, только эмблема Аненербе – руна Odal – и чёрная нашивка на рукаве: «Sonderstab R».

– Доктор Генрих Штайнер, – представил его Бергер и вышел, закрыв за собой тяжёлую дубовую дверь.

Штайнер не поднялся. Он смотрел на Алексея так, как смотрят на препарат под микроскопом – с холодным интересом профессионала.

– Вольф. – Он подвинул к себе папку. – Алекс Вольф. Лодзь. Гимназия святого Станислава. Латынь – отлично, древнегреческий – отлично, иврит – отлично, арамейский – отлично. – Он поднял глаза. – Вы не спрашиваете, откуда у нас эти данные.

– Спросите, – велел Штайнер.

– Откуда у вас эти данные?

– Мы их собрали. – Штайнер снял очки, протёр стёкла. – За месяц до того, как вы появились в лагере для перемещённых лиц в Вязьме. Анкета была готова за две недели до вашего… прибытия.

Алексей молчал. В голове щёлкали шестерёнки, складывая пазл, который не хотел складываться.

– Вы считаете, это совпадение? – Штайнер усмехнулся. – Человек с вашими знаниями появляется именно тогда, когда нам понадобился переводчик для… специфических материалов. И именно в том районе, где мы ведём работы.

– Я не понимаю, о чём вы.

– Понимаете. – Штайнер встал, подошёл к стеллажу, где лежали свёрнутые карты. – Или скоро поймёте.

Он развернул на столе пергамент.

Это была карта. Старая – настолько старая, что пергамент казался почти прозрачным, а линии выцвели до бледно-коричневого. Но разглядеть их можно было. Реки, холмы, точки поселений. И надписи.

Алексей наклонился ближе и почувствовал, как внутри всё обрывается.

Надписи были сделаны на языке, которого не существовало.

То есть – существовал. Он видел его однажды. В другой жизни. В статье, которую писал для сборника по лингвистической археологии. Там был фрагмент – три строки, найденные при раскопках в Триполье, которые никто не смог расшифровать. Язык, не родственный ни одному из известных. Статья так и не вышла – журнал закрыли из-за недостатка финансирования.

Но Алексей помнил эти три строки.

И сейчас, глядя на карту, он видел тот же алфавит. Тот же принцип построения знаков. Те же завитки, которые он изучал тогда, в своей реальности, в тишине университетской библиотеки, когда мир ещё не знал, что такое война.

– Вы узнали, – сказал Штайнер. Это был не вопрос.

– Я не…

– Не лгите. – Голос Штайнера стал жёстче. – Я ждал вас три месяца. Я искал человека, который сможет это прочитать. Мои лингвисты из Берлинского университета сломали зубы. Мои специалисты по древним письменностям из Аненербе сказали, что это шифр. – Он коснулся карты кончиками пальцев. – Но это не шифр. Это язык. И вы его знаете.

Алексей смотрел на знаки. Они плыли перед глазами, складываясь в смутные образы – не слова, не фразы, а что-то глубже. Смыслы, которые не укладывались в привычную структуру языка.

– Откуда это? – спросил он.

– Графика Зальцбурга, – ответил Штайнер. – Найдена в 1938 году при сносе старого монастыря. Лежала в фундаменте, под алтарём. Монахи хранили её восемьсот лет. – Он сделал паузу. – Но сама карта старше. Намного старше.

– Насколько?

– Мы провели радиоуглеродный анализ в Институте физики в Берлине. Пергаменту не меньше пяти тысяч лет. – Штайнер посмотрел на Алексея поверх очков. – Но это не главное. Главное – что на ней изображено.

Он указал на центральную часть карты.

Там, где должны были быть горы или равнины, была пустота. Но не просто пустота – пространство, заполненное символами, которые повторяли структуру знаков по краям. Символы вращались, перетекали друг в друга, создавали оптическую иллюзию движения.