Вячеслав Гот – Попаданец в КГБ. Право на ликвидацию (страница 7)

Он придвинул ко мне лист бумаги. Это был не обычный рапорт. Это была подписка о неразглашении особой важности. Но внизу, мелким шрифтом, был пункт, от которого похолодело внутри.

«В случае выхода из состава Операции или нарушения условий конспирации, подписант подлежит изоляции с применением особых мер.»

– Изоляция? – переспросил я.

– Это вежливое слово, – сказал Волков. – В нашем деле нет пенсии. Нет отставки. Есть только служба. До конца.

– Я понимаю.

– Подписывайте.

Я взял ручку. Чернила были холодными. Я посмотрел на строку для подписи. Это был контракт с дьяволом. Подписав его, я официально становился соучастником заговора против будущего своей страны. Но отказ означал смерть прямо здесь, в этом кабинете. Зайцев не зря стоял у двери.

Я подписал. Корольков В.А.

Буквы вышли ровными, твердыми.

– Хорошо, – Волков забрал лист, спрятал его в сейф. Щелчок замка прозвучал как выстрел. – Теперь к делу. Чтобы работать с Орловым, вам нужен мост. Сам он к вам не пойдет. Он осторожен.

Волков достал из ящика фотографию. Женщина. Лет тридцати, красивые глаза, умное лицо.

– Елена Волошина. Старший научный сотрудник института, где работает Орлов. Его ближайший помощник. Доверенное лицо.

– Моя задача? – спросил я.

– Вербовка, – сказал Волков просто. – Она должна стать вашими глазами у него в кабинете.

– У нее есть компромат?

– У каждого есть компромат, Виктор. Вопрос лишь в том, насколько глубоко копать. – Волков открыл папку. – У Елены есть брат. Эмигрировал в ФРГ в семьдесят девятом. Письма от него приходят на имя матери, но мы знаем, что она пересылает их Елене. Это нарушение инструкции. Связь с невозвращенцем.

– Этого достаточно для увольнения, – сказал я. – Но для вербовки?

– Для вербовки достаточно страха, – подал голос Зайцев. – Она боится за мать. Боится за карьеру. Вы давите на страх. Она дает вам доступ к Орлову.

Я посмотрел на фотографию. Обычное лицо. Не враг народа. Просто женщина, которая хочет жить спокойно в стране, где спокойствие стало роскошью.

– А если она откажется? – спросил я.

– Тогда мы арестуем мать по статье о недоносительстве. А Елену вышлем из Москвы. Выбирайте, Виктор.

Выбора не было. Это и была вербовка по принуждению. Не её моя. А моя – системой. Меня заставили сделать первый шаг в грязь, чтобы я уже не мог отмыться.

– Где её найти? – спросил я.

– Сегодня в восемнадцать ноль-ноль она будет в библиотеке института. Улица Кржижановского. Вы знаете, что делать.

Институт экономики напоминал университетский корпус: высокие потолки, запах старой бумаги и дешевого кофе. Я прошел через охрану, показав удостоверение. Сотрудников КГБ здесь не любили, но боялись больше, чем пожаров.

Я нашел читальный зал. Елена Волошина сидела у окна, окруженная стопками книг. Она что-то конспектировала, иногда отрываясь и глядя в окно. В её позе была усталость.

Я подошел не сразу. Сначала понаблюдал. Она нервничала. Часто оглядывалась. Знала ли она, что за ней следят? Или просто чувствовала атмосферу времени?

Я подошел к столу.

– Елена Викторовна?

Она вздрогнула, подняла глаза. В них мелькнул испуг.

– Да? Вы кто?

– Виктор Корольков. Мне нужно поговорить с вами. По служебному вопросу.

– У меня нет времени, – она начала собирать бумаги. – Я занята.

– Это касается вашего брата, – сказал я тихо.

Рука её замерла на стопке книг. Она медленно подняла взгляд. Цвет лица изменился, став землистым.

– Какой брат? – прошептала она.

– Тот, что в Мюнхене. Георгий.

Она оглянулась. В зале было несколько человек, но они были далеко.

– Здесь не надо, – сказала она дрожащим голосом. – Пойдемте.

Мы вышли в коридор. Она вела меня в небольшую комнатку для преподавателей. Закрыла дверь на щеколду.

– Что вы хотите? – спросила она, прислонившись к столу. Руки её тряслись. – Я ничего не нарушала. Письма проверяются цензурой.

– Письма проверяются, – согласил я. – Но факт связи с невозвращенцем в личном деле есть. Это статья. Минус должность. Плюс внимание органов.

– Что вам нужно? – в её голосе появилась сталь. Отчаяние часто рождает смелость.

– Информацию об Орлове. Дмитрии Сергеевиче.

Она усмехнулась, горько и устало.

– Вы думаете, он шпион?

– Я думаю, он находится под наблюдением. И вы помогаете ему.

– Я помогаю ему работать. Он пишет о экономике. Не о политике.

– Грань тонкая, Елена Викторовна. Очень тонкая. – Я сделал шаг к ней. – У вас есть мать. Анна Петровна. Живет на улице Чкалова. Квартира 45.

Глаза её расширились.

– Не трогайте её, – прошипела она. – Она больна.

– Тогда сделайте так, чтобы мне не пришлось её трогать. – Я положил на стол визитку. На ней не было имени. Только номер телефона. – Звоните, когда Орлов будет планировать поездку. Или встречу. Или передавать материалы.

– А если я не позвоню?

– Тогда завтра к вашей матери придет участковый. Проверка прописки. Потом – обыск. Потом – вопрос о связи с иностранными агентами. Вы знаете, как это заканчивается.

Она смотрела на визитку, словно на змею.

– Вы подлецы, – сказала она тихо.

– Мы профессионалы, – поправил я. – Подлец тот, кто ставит под удар семью ради идей. Вы же не хотите этого?

Она молчала долго. Потом медленно протянула руку и взяла визитку. Спрятала её в карман халата.

– Я позвоню, – сказала она. – Но если вы тронете мать…

– Этого не случится. Если вы будете сотрудничать.

Я повернулся и вышел. В коридоре было душно. Я чувствовал вкус желчи во рту. Я только что сломал жизнь женщины. Ради чего? Ради игры Волкова? Ради спасения будущего, которого может не быть?

На улице меня ждала машина. Зайцев сидел внутри.

– Как прошло? – спросил он, когда я сел.

– Согласилась, – ответил я.

– Хорошая работа.