Вячеслав Гот – Попаданец в КГБ. Право на ликвидацию (страница 9)

В комнате было пусто. Только стол, два стула и лампа, направленная на пустой стул. На столе лежала папка. Моя личная папка. Я узнал свою фотографию из личного дела.

– Садитесь, товарищ лейтенант, – голос раздался из угла.

Из тени вышел человек. Без формы. В сером костюме, который сидел идеально. Лицо – среднее, запоминающееся только тем, что его невозможно запомнить. Типичный сотрудник внутренней службы.

– Майор Климов, – представился он. – Инспектор по личному составу.

– Лейтенант Корольков.

– Знаю, – Климов сел напротив. Он не включил верхний свет, оставив только лампу на столе. Мои глаза оказались на свету, его – в тени. Классический прием допроса. – У нас возникли вопросы к вашей биографии, Виктор Андреевич.

– К биографии? Я служу полгода. Характеристики положительные.

– Биография – это не только служба. Это мысли. Это связи. Это то, что вы делаете, когда считаете, что за вами не наблюдают.

Климов открыл папку. Пробежался пальцем по строкам.

– Вчера вы задержались на маршруте. Сорок две минуты. Зайцев сообщил, что вы звонили из уличной автомата. Кому?

– Информатору, – повторил я вчерашнюю легенду. – По делу о валютчиках. Параллельное расследование.

– Номер телефона?

Я назвал случайный номер из памяти. Номер магазина «Березка», который я знал из будущих архивов.

Климов кивнул, будто записал.

– Мы проверим. – Он закрыл папку. – Но дело не в телефоне. Дело в том, что вы слишком быстро прогрессируете. Полгода службы – и уже допуск к объекту особой важности. Уже право на ликвидацию. Уже встречи с генералами.

– Я стараюсь служить хорошо.

– Старание – это хорошо. Но иногда слишком хорошее старание выглядит как имитация. – Климов наклонился вперед. Свет лампы блеснул в его очках. – Скажите, Виктор, вы верите в победу коммунизма?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и липкий. В 1982 году это был не философский вопрос. Это был вопрос лояльности.

– Я присягал Родине, – ответил я уклончиво.

– Родина – понятие широкое. Партия – конкретнее. Система – еще конкретнее. – Климов достал из кармана сигарету, но не закурил. Просто покрутил в пальцах. – Мы заметили странности в ваших отчетах. Вы предугадываете действия объекта. Слишком точно. Будто знаете сценарий наперед.

Холод пробежал по спине. Они чувствовали. Не знали, но чувствовали неладное. Моя уверенность, основанная на знании будущего, выглядела как работа информатора внутри группы Орлова. Или как что-то хуже.

– Я анализирую, – сказал я. – Изучаю психологический портрет.

– Анализ не дает такой точности. – Климов положил сигарету на стол. – Есть теория, что вы можете быть завербованы самим объектом. Или… кем-то еще.

– У меня есть детектор лжи? – спросил я вдруг.

Климов усмехнулся.

– В 1982 году? Нет. У нас есть вы и я. И правда, которая где-то между нами.

Он встал и подошел к стене. Нажал кнопку. За зеркалом, которое я принял за декор, загорелся свет. Одностороннее стекло. Там кто-то был. Наблюдал.

– Мы не хотим вас ломать, Виктор. Нам нужны эффективные кадры. Но эффективность не должна граничить с самостоятельностью. Вы понимаете разницу?

– Между исполнением приказа и инициативой?

– Между винтом и тем, кто считает себя штурвалом.

Климов вернулся к столу.

– Вот что мы сделаем. Вы продолжите работу с Орловым. Но каждый ваш шаг будет дублироваться. Каждый звонок. Каждая встреча. Если мы найдем несоответствие… – Он не договорил. Не было нужды.

– Я понял, – сказал я.

– И еще одно. – Климов открыл ящик стола и достал маленький предмет. Металлический жетон. Без надписей. – Это ваш новый идентификатор для внутренних помещений. Старый аннулирован.

Я взял жетон. Он был холодным.

– Это значит, что мой доступ ограничен?

– Это значит, что ваш доступ теперь под контролем. Выходите.

Коридор казался бесконечным. Я шел, сжимая в руке жетон. Зайцев ждал у выхода, курил, нервно расхаживая.

– Жив? – спросил он, увидев меня.

– Пока да.

– Что хотели?

– Проверить лояльность. Теперь у меня новый пропуск.

Зайцев посмотрел на жетон. Лицо его потемнело.

– Внутренний контроль… – прошептал он. – Значит, Волков не смог их убедить. Или не хотел.

– Что это значит? – спросил я, садясь в машину.

– Это значит, что ты стал расходным материалом, Виктор. Если что-то пойдет не так, Волков скажет, что ты действовал самостоятельно. А Контроль это подтвердит.

Машина тронулась. Москва снова проплывала за окном, но теперь каждый фонарь казался глазком камеры-наблюдения.

– Зачем вы мне это говорите? – спросил я. – Вы же их сотрудник.

– Я сотрудник системы, – поправил Зайцев. – А система состоит из людей. Некоторые из нас помнят, что значит честь. Даже здесь.

Он замолчал. Дальше ехали в тишине.

Я смотрел на жетон в руке. Это была не просто метка. Это была мишень. Теперь я был под колпаком у своих же. Волков использовал меня для игры с Орловым. Контроль использовал меня для проверки Волкова. А Орлов… Орлов использовал меня для своих целей.

Я оказался в центре треугольника, где каждый угол стремился уничтожить другие.

– Куда едем? – спросил я.

– В архив, – сказал Зайцев. – Нужно оформить документы на Елену. Официально она теперь ваш помощник по внештатной основе.

– Она согласилась?

– У нее нет выбора. Вы же знаете.

Я кивнул. Вербовка по принуждению завершена. Еще одна судьба сломана. Еще один винтик вставлен в механизм.

Мы подъехали к зданию архива. Старое, кирпичное, без окон на первом этаже.

– Подожди в машине, – сказал Зайцев. – Я быстро.

Он ушел. Я остался один. Достал жетон. Рассмотрел его при свете фонаря. На обратной стороне была едва заметная гравировка: 4-У. Четвертое управление? Или отдел?

Вдруг я заметил царапину на краю. Свежую. Будто жетон только что сделали.

Я провел пальцем по металлу. Что-то липкое. Не масло.

Я поднес палец к носу. Слабый запах миндале. Цианид? Нет, слишком сложно. Просто химический реагент.

Но зачем метить жетон?

Я вспомнил слова Климова: «Каждый ваш шаг будет дублироваться».