Вячеслав Гот – Попаданец в КГБ. Право на ликвидацию (страница 4)

– Вы уверены, что это не провокация? – спросил Зайцев.

– Уверен. И еще… за мной наблюдение. Не наше.

– Ждите. Никуда не уходите.

Я положил трубку. Монета звякнула в возвратном отверстии.

Я посмотрел на свое отражение в грязном стекле будки. На нем остались отпечатки пальцев. Мои пальцы. Моя история.

В этом городе нельзя было сделать шаг, не оставив следа. Нельзя было вдохнуть, не оставив углекислого газа. Нельзя было жить, не оставив дела в архиве.

Но самое страшное было не это. Самое страшное было то, что я начал понимать: Орлов не жертва. Он шахматист. И он только что сделал первый ход.

Из подъезда напротив вышел человек в штатском. Он закурил, глядя прямо на меня. Это был не Зайцев. Лицо было незнакомым, жестким, с шрамом у брови.

Он выпустил дым в мою сторону и кивнул. Едва заметно.

Это был знак.

Я сжал портфель так, что пальцы побелели. У меня было удостоверение КГБ. У меня было право на ликвидацию. Но сейчас, стоя на морозном арбатском переулке, я почувствовал себя голым.

Система, в которую я попал, была не монолитом. Это был муравейник, где каждый тащил свою ношу в свою сторону. И если я наступлю не на ту тропу, меня раздавят не враги страны. Меня раздавят свои.

Я повернулся и пошел в противоположную сторону от точки сбора. Зайцев сказал ждать. Но я знал будущее. Я знал, что те, кто ждет приказов, часто становятся расходным материалом.

Мне нужно было расшифровать схему на стекле. Прежде чем это сделают другие.

Я шел быстро, растворяясь в сумеречной Москве. За моей спиной остались отпечатки на стекле телефонной будки. Маленькие, незаметные следы человека, который решил изменить историю.

Но история была липкой. Она прилипала к пальцам, как иней. И чтобы отмыть ее, понадобится кровь.

Я достал пачку «Беломора», закурил. Дым лег на стекло витрины рядом со мной, добавляя новый слой тумана.

– Ладно, Дмитрий Сергеевич, – прошептал я в пустоту. – Посмотрим, что ты задумал.

Но в глубине души я уже знал: эта игра закончится не в 1982 году. Она только начинается. И ставка в ней – не жизнь одного экономиста. Ставка – сама страна.

Я потушил сигарету о подошву ботинка и растворился в тени подъезда. Охота продолжалась. Только теперь я не был уверен, кто здесь охотник, а кто – добыча.

Глава 4. Тени Москвы, 1982 год

Москва ночью была другим городом. Не парадной витриной социализма, где горят звезды на башнях и маршируют колонны демонстрантов, а лабиринтом из теней, подъездов и замерзших труб.

Я шел, не включая фонарик. Свет привлекал внимание. В этом городе свет был роскошью, которую могли себе позволить только номенклатура и фарцовщики. Обычный человек предпочитал темноту. В темноте меньше видно очередей за колбасой, меньше видно синяков на лицах и меньше видно тех, кто следит.

Я свернул в арку на улице Горького. Снег здесь был грязным, смешанным с угольной пылью. Воздух пах гарью и дешевыми духами «Красная Москва», которые выветрились из чьего-то подъезда.

Я остановился, прислонившись к холодной кирпичной стене. Нужно было проверить хвост.

Правило первое: никогда не веди наблюдение прямо к себе домой.

Правило второе: если тебя пасут свои – меняй маршрут.

Правило третье: если тебя пасут чужие – готовься стрелять.

Я достал из портфеля зеркало. Маленькое, карманное, в металлической оправе. Выставил его из-за угла. Отражение было мутным, но достаточным, чтобы увидеть фигуру в конце переулка. Тот самый человек со шрамом. Он не скрывался. Курил, опершись о столб фонаря.

Это было неправильно. Профессионал не светится. Если он показывает себя, значит, хочет, чтобы я его видел. Это либо предупреждение, либо приглашение.

Я убрал зеркало. Сердце билось ровно. Страх был где-то далеко, заглушенный холодной яростью. Я попал в жернова, которые еще не начали молоть, но уже скрипели.

Москва 1982 года замерла в ожидании. Все чувствовали: эпоха уходит. Брежнев не появлялся на трибунах уже месяц. Ходили слухи, что он едва держится. Андропов начал затягивание винтов. КГБ получал больше полномочий, больше бюджетов, больше крови.

Я знал, что будет через девять месяцев. Смерть генсека. Потом похороны. Потом Андропов у власти. Потом смерть Андропова. Потом Черненко. Потом… пустота.

И сейчас, в этой тишине, решалось, кто унаследует обломки.

Я вышел из арки и быстро перешел на другую сторону улицы. Смешался с группой студентов, возвращающихся из общежития. Они смеялись, курили на ходу, не замечая тяжести момента. Для них это была просто жизнь. Для меня – декорация к трагедии.

Мне нужно было место, где нет ушей. Моя квартира в коммуналке не подходила. Тетя Зина слышала все. Стены были картонными. Кабинет на Лубянке? Там меня прослушивали с момента входа.

Оставался один вариант.

Я поднял руку, останавливая такси. «Волга» притормозила.

– Куда, гражданин начальник? – водитель посмотрел на мою форму без удивления. Ночью формы было много.

– Кинотеатр «Ударник». Набережная.

Водитель кивнул. Машина тронулась.

«Ударник» был закрыт. Но рядом была телефонная будка, которая работала. И рядом был парк, где зимой никто не гулял.

Я вышел у Крымской набережной. Москва-река была покрыта льдом, черным и неподвижным, как зеркало преисподней. Вдали виднелся силуэт Петра I, которого еще не существовало в этом времени. Только памятник Пушкину давил на площадь своей тенью.

Я подошел к будке. Вставил монету. Набрал номер. Не Зайцева. Не Волкова.

Я набрал номер, которого не должно было существовать в этой реальности. Номер квартиры, где через пять лет будет явка для агентов ЦРУ. Сейчас там жил обычный инженер. Но я знал код доступа к почтовому ящику в подъезде.

Гудки. Длинные, тягучие.

– Алло? – женский голос. Сонный.

– Это Виктор, – сказал я. – Передайте Дмитрию Сергеевичу: схема прочитана. Жду уточнений.

Я положил трубку. Женщина не спросила, кто это. Она поняла. Значит, Орлов уже подготовил почву. Значит, он знал, что я позвоню.

Это была игра в открытую.

Я вышел из будки. Человек со шрамом стоял на другом конце квартала. Он не подходил. Просто смотрел.

Я закурил. Дым повис в воздухе белым облаком.

– Чего тебе надо? – спросил я в темноту.

Человек не ответил. Он медленно поднял руку и показал два пальца. Затем указал на землю.

Два дня. Или второе место.

Я понял. Это не КГБ. Внутри Комитета не играют в такие жесты. Это либо внешняя разведка, либо какая-то подпольная группа, о которой я не знал. В моем будущем таких групп было много. Националисты, демократы, масоны, черт в ступе.

Но в 1982 году они должны быть раздавлены. Как они существуют?

Значит, система уже гниет изнутри. Клещи уже точат металл.

Я повернулся и пошел домой. Хвост не последовал. Он выполнил задачу. Предупредил.

Дорога до квартиры заняла сорок минут. Я шел пешком, чтобы проверить, нет ли засады у подъезда. Чисто.

Я поднялся на третий этаж. Дверь моей комнаты была закрыта. Но замок… Замок был чуть повернут. На миллиметр.

Я достал пистолет. Предохранитель снял бесшумно.

Толкнул дверь.

В комнате было темно. Но я почувствовал запах. Не мой запах. Не запах табака и старой бумаги. Пахло французскими духами. «Шанель» или подделка под нее. В 1982 году такие духи могли быть только у жены посла или у проститутки из «Интуриста».

Я включил свет.