Вячеслав Гот – Попаданец в КГБ. Право на ликвидацию (страница 3)

Зайцев напрягся.

– Слушаю.

– Почему я? В личном деле у меня стаж полгода. Почему объект такой важности доверили мне?

Зайцев посмотрел на меня долго. Потом усмехнулся уголком рта.

– Потому что у вас нет прошлого, Виктор. Вы – чистый лист. А такие люди… они либо становятся героями, либо предателями. Третьего не дано.

Он хлопнул меня по плечу. Тяжелая рука задержалась на мгновение дольше, чем нужно.

– Не ошибитесь в выборе, Корольков. Здесь ошибок не прощают.

Он ушел, стуча каблуками по паркету.

Я остался один на лестничной клетке. Открыл кейс. Внутри лежал «Киев-30», катушка с пленкой и пачка денег. Десяток червонцев. По тем временам – состояние. На эти деньги можно было купить жизнь человека. Или продать свою.

Я закрыл кейс.

В голове крутилась мысль, которую я гнал прочь с момента пробуждения. Если я убью Орлов сейчас, в 1982-м, изменится ли будущее? Исчезнет ли перестройка? Развалится ли Союз?

Или на его место придет другой? Может, хуже?

А если я спасу его? Стану ли я предателем Родины в глазах этих людей в кабинетах с зелеными стенами?

Я спустился на первый этаж. У выхода меня остановил дежурный.

– Товарищ лейтенант, вас провожали?

– Нет.

– Распишитесь.

Я поставил подпись в журнале. Время выхода: 14:30.

Я вышел на улицу. Снег перестал, но небо осталось свинцовым. Москва гудела где-то вдали, но здесь, у стен Комитета, было тихо. Слишком тихо.

Я посмотрел на окна третьего этажа. Штора в кабинете 305 чуть колыхнулась.

Они наблюдали. Проверка на лояльность только началась.

Я сжал ручку кейса. В нем лежали инструменты шпиона. А в голове – знания будущего.

– Инструмент не должен думать, – процитировал я слова Волкова шепотом.

И тут же добавил про себя:

– Но я не инструмент. Я – игрок.

Я застегнул пальто и шагнул в толпу. Мне нужно было найти Орлова. Прежде чем это сделают другие. И решить, станет ли он трупом в архиве КГБ или президентом новой страны.

Выбор был за мной. Но цена уже была назначена.

Глава 3. Отпечатки на стекле

Москва в январе дышала морозом, который проникал даже под шинель. Это был не просто холод, это была физическая тяжесть, давящая на плечи. Я стоял напротив кафе «Лира» на Арбате, прячась в подъезде дома номер семь. В руках я сжимал портфель с фотоаппаратом «Киев-30». Объектив был замаскирован под пряжку ремня, но я знал: если кто-то присмотрится, игра окончена.

Внутри портфеля лежала пленка. Тридцать шесть кадров. Тридцать шесть шансов доказать, что я существую. Или тридцать шесть доказательств моей вины.

Я посмотрел на часы. Семнадцать пятнадцать. Орлов должен был появиться через пять минут. Зайцев сказал: «Он педант. Всегда приходит в одно и то же время. Всегда заказывает черный кофе и садится у окна».

Система любила педантов. Их легче ломать.

Из-за угла показалась фигура в сером пальто. Дмитрий Орлов. В жизни он выглядел иначе, чем на фотографии. На фото был статичным, мертвым. Этот человек двигался легко, почти танцуя по скользкому тротуару. Он не кутался в воротник, словно мороз был для него приятным освежением.

Он вошел в кафе. Дверь звякнула колокольчиком.

Я выждал минуту и последовал за ним.

Внутри было тепло и пахло жареным кофе и влажной шерстью. Орлов сидел за столиком у самого стекла, спиной к залу, лицом к улице. Идеальная позиция для наблюдения. И идеальная ловушка.

Я занял место через зал, у колонны. Отсюда я видел его профиль и отражение в витрине. Я заказал чай у официантки – девушки с усталыми глазами, которая даже не спросила документов. В «Лире» знали своих. Или делали вид, что знали.

Я достал блокнот, сделал вид, что пишу. На самом деле я нажимал кнопку спуска затвора, спрятанную в ладони. Щелчок был заглушен шумом кофемашины и разговорами посетителей.

Орлов достал из кармана блокнот. Не служебный, казенный, а личный, в кожаном переплете. Он что- быстро записал, оглянулся по сторонам. Его взгляд скользнул по залу, задержался на мне на долю секунды и ушел дальше.

Сердце пропустило удар. Он заметил меня? Нет, слишком рано. Я был легендой, я был частью интерьера. Но интуиция, та самая, о которой говорил Волков, зудела в затылке.

Орлов поднял чашку. Поднес к губам. И в этот момент он посмотрел в окно. Прямо на витрину. Прямо в свое отражение.

Но он смотрел не на себя.

Он провел пальцем по запотевшему стеклу изнутри. Медленно, уверенно. Я не мог видеть, что именно он пишет, потому что пар скрывал линии. Но я видел движение руки.

Затем он встал, бросил на стол монеты и вышел через черный ход, который я не заметил сразу.

Я вскочил. Кофе был еще горячим. Я подошел к его столику. Официантка начала убирать чашку, но я перехватил ее руку.

– Не трогайте, – тихо сказал я, показывая удостоверение так, чтобы видела только она. – Это улика.

Она побледнела и отступила.

Я наклонился к стеклу. Конденсат уже начал оседать, рисунок таял. Но я успел разобрать.

Это были не буквы. Не слова.

Это был чертеж. Схема. И в центре схемы – точка, обведенная кругом. Рядом с ней – дата: 24.02.82.

Сегодняшнее число.

Я выпрямился. Холод пробежал по спине, несмотря на жару в кафе. Орлов не просто знал о наблюдении. Он назначал встречу. Или предупреждал о чем-то.

Но кто он такой на самом деле? Экономист-диссидент? Или агент другой игры?

Я вышел на улицу. Мороз ударил в лицо, отрезвляя. Арбат был полон людей, но теперь каждый прохожий казался мне фигурой на шахматной доске.

Я шел вдоль витрин, стараясь не смотреть в стекла. Но периферийное зрение работало против меня. В отражении магазинной витрины я увидел себя. Молодой лейтенант в шинели, с портфелем. И рядом, чуть позади, фигуру в темной шапке.

Я свернул в переулок. Фигура свернула.

Я ускорил шаг. Фигура тоже.

Это не был Орлов. Это был «хвост». Но не мой. Я знал методы Зайцева – они бы работали открыто, давя авторитетом. Этот человек шел тихо, сливаясь с толпой. Профессионал.

Я резко остановился у телефонной будки. Сделал вид, что ищу монету. Фигура прошла мимо, не оборачиваясь. Слишком естественно.

Я набрал номер дежурного отдела. Гудки казались бесконечными.

– Слушаю, – голос Зайцева был сухим.

– Объект вышел из контакта, – сказал я, стараясь ровнять дыхание. – Оставил послание. На стекле.

– Какое послание?

– Схема. Дата сегодня.

Пауза на другом конце провода была тяжелой, как бетонная плита.