Вячеслав Гот – Попаданец в КГБ. Право на ликвидацию (страница 1)
Вячеслав Гот
Попаданец в КГБ. Право на ликвидацию
Пролог. Последний день в другом времени
Москва встретила меня дождем. Не тем, ласковым и теплым, что помнится из детства, когда капли барабанили по жестяным подоконникам коммуналок, а холодным, кислотным ливнем мегаполиса, смывающим грязь с асфальта и память с бетонных стен.
Я шел, не чувствуя ног. В кармане пальто вибрировал телефон, но я не доставал его. Зачем? Там были голоса людей, которые считали себя хозяевами жизни. Они говорили о бюджетах, о санкциях, о геополитике. Они думали, что управляют временем. Я же знал, что время управляет ими.
В руках я сжимал папку. Не цифровую, не облачную, а старую, добрую бумажную папку с пожелтевшими уголками. Внутри лежали копии протоколов, которые официально не существовали. Имена, даты, подписи. Люди, которые должны были умереть, но выжили. Люди, которые должны были стать героями, но стали предателями. Я знал слишком много. Это всегда было опасно. Но сегодня – смертельно.
Фары вспыхнули в зеркальной глади лужи слишком поздно.
Не было звука удара. Только ослепительная белизна, растворяющая контуры домов, рекламных щитов и собственное тело. Потом – тишина. Абсолютная, вакуумная тишина, в которой нет ни боли, ни страха. Только мысль, пролетевшая сквозь угасающее сознание, как пуля сквозь стекло:
«Если бы у меня был еще один шанс…»
Темнота сжалась в точку и лопнула.
Первым вернулся запах. Не озона и выхлопных газов, а едкий запах дешевого табака «Беломорканал», смешанный с ароматом остывшего чая и старой мебели.
Я открыл глаза. Потолок был высоким, с лепниной, покрытой сетью трещин. Люстра с гранеными подвесками качалась от сквозняка. Я попытался вдохнуть глубоко, но грудную клетку сдавило непривычной тяжестью.
Я сел. Голова гудела, словно после недельного запоя, но боли не было. Была лишь странная, звенящая ясность.
Комната была маленькой, почти аскетичной. Узкая кровать, письменный стол, заваленный бумагами, вешалка с темно-синей формой. На столе, рядом с чернильницей-непроливайкой, лежало удостоверение в твердой красной обложке.
Я протянул руку. Пальцы слушались, но казались чужими – моложе, крепче, без шрама на мизинце, который я заработал в двадцать десять.
Я открыл удостоверение.
Фотография смотрела на меня моими же глазами, но взгляд был жестче, холоднее. Под фотографией – фамилия, звание, печать. Комитет государственной безопасности при Совете Министров СССР.
Дрожащими пальцами я перевернул страницу. Дата выдачи: 14 января 1982 года.
В груди что-то ёкнуло. Холодный ком страха медленно пополз вверх по позвоночнику. Я подошел к окну. За стеклом была не Москва из стекла и бетона, не неоновые вывески и не поток иномарок.
Серое небо. Низкие дома. «Волги» и «Жигули» на мокрой брусчатке. Плакат на стене соседнего здания: «Миру – мир!», а ниже, чуть заметнее, портрет Андропова.
Я обернулся к столу. Рядом с удостоверением лежал табельный пистолет ПМ в кожаной кобуре. Тяжелый, холодный металл. Оружие страны, которой через девять лет не станет.
Я знал, что будет дальше. Я знал цену нефти в восемьдесят пятом. Я знал имена тех, кто подпишет акт о капитуляции в Беловежской пуще. Я знал, кто из моих будущих коллег окажется агентом ЦРУ, а кто – просто сломленным человеком.
Я посмотрел в зеркало. Из отражения на меня смотрел молодой оперативник КГБ. Человек системы. Человек, который должен защищать то, что обречено.
– Ну здравствуй, – прошептал я в тишину комнаты. – Посмотрим, кто кого переиграет.
За окном ударил гром, и Москва начала свой отсчет назад.
Глава 1. Удостоверение № 48-Б
Красная корочка лежала на ладони как кусок льда.
Я перечитывал строки в десятый раз, пытаясь вбить их в память, словно это был пароль от собственной жизни.
Корольков Виктор Андреевич.
Младший лейтенант.
Второе Главное Управление КГБ СССР.
Действителен по предъявлении.
Фотография была моей. Вернее, той, что сейчас смотрела на меня из зеркала. Темные волосы, чуть выше ушей, строгий взгляд, скулы, на которых еще не успела проступить усталость десятилетий. Мне было двадцать четыре года. По меркам 1982 года – возраст надежд. По моим меркам – возраст, когда я еще только учился в университете, не зная, что такое настоящая власть и настоящая кровь.
Я убрал удостоверение во внутренний карман пиджака. Ткань была грубой, шерстяной, пахла нафталином и казенным сукном. Рядом с удостоверением лежал пистолет. Макаров. Холодный, тяжелый, пахнущий оружейной смазкой. Я проверил магазин. Патроны были настоящие. Броня бойка – взведена.
– Виктор Андреевич, вы готовы? – голос из коридора заставил меня вздрогнуть.
Женский голос. Нейтральный, дежурный.
– Да, – откликнулся я. Голос звучал чуждо, чуть ниже, чем я привык. – Сейчас выйду.
Я быстро осмотрел стол. Кроме удостоверения и оружия, там лежали часы «Слава», остановившиеся на половине восьмого, ключ от квартиры и служебная записная книжка в твердом переплете. Я сунул книжку в карман. Стрелять в себя не придется, по крайней мере, сегодня. Но знать, что выход есть, было важно.
Коридор коммуналки был длинным и темным. Соседские двери выглядели как крепостные ворота, обитые дерматином. Из-за одной доносился звук работающего радио: диктор торжественно сообщал о новых успехах в выполнении планов пятилетки. Из другой – плакал ребенок.
На лестничной клетке меня ждала женщина. Лет пятидесяти, в сером пальто и платке. Она держала в руках авоську с бутылками молока.
– Виктор, ты на службу? – спросила она, кивнув на мою форму.
– Да, тетя Зина. Опоздать нельзя.
– Береги себя, – она помолчала, понизив голос. – Говорят, опять облава на валютчиков. Смотрят на всех.
– Прорвемся, – улыбнулся я. Улыбка вышла натянутой.
Тетя Зина была соседкой моего тела. Возможно, единственным человеком, который мог заметить подмену. Но в 1982 году люди видели только то, что хотели видеть. Если человек в форме КГБ говорит, что он в порядке, значит, он в порядке. Сомневаться в Комитете было признаком нездоровья.
Улица встретила меня серым светом и запахом мокрого снега. Москва спала под одеялом смога. Машины редкие, люди быстрые, лица закрыты воротниками. Я поймал такси. «Волга» ГАЗ-24, цвет – бирюзовый. Водитель, мужчина в кепке, молча кивнул на мое удостоверение, когда я показал его для уверенности. В этом городе форма открывала двери, но одновременно делала тебя мишенью.
– На Лубянку, товарищ лейтенант? – спросил он, трогаясь с места.
– Да.
– Дело какое-то серьезное?
Я посмотрел на его затылок в зеркало заднего вида. Обычный вопрос. Любопытство. Но в моем положении любой вопрос мог быть проверкой.
– Работа, – ответил я сухо.
Водитель сразу замолчал. Включил приемник. Голос Левитана, записанный на пленку, вещал о дружбе народов.
Здание на площади Дзержинского возвышалось как черный монолит. Даже в пасмурное утро оно казалось темнее всего остального города. Люди обходили его стороной, интуитивно чувствуя гравитацию страха, исходящую от этих стен.
Я вышел у ворот. Охрана у шлагбаума была усиленной. Солдаты внутренних войск с автоматами, офицеры в шинелях.
– Документы, – потребовал сержант, не глядя на меня.
Я протянул красную корочку. Он открыл, сверил фотографию, посмотрел на меня, потом снова на фотографию. Его взгляд задержался на номере.
– 48-Б, – пробормотал он. – Проходите, товарищ лейтенант. Третий подъезд, второй этаж. Пропуск получите у дежурного.
Я прошел через КПП. Внутри пахло иначе, чем снаружи. Здесь пахло пылью, старой бумагой, кофе и страхом. Этот запах я узнал бы из тысячи. запах системы, которая перемалывает судьбы.
В коридоре было тихо. Только стук каблучков и глухие голоса за дверями. Я нашел свой кабинет. Номер 214. Дверь была закрыта. Я повернул ручку.
Внутри сидел мужчина. Лет сорока, в очках, с лицом, которое невозможно запомнить. Он печатал на машинке, но остановился, когда я вошел.
– Корольков, – сказал он не вопросительно, а утвердительно. – Опоздал на двенадцать минут.
– Транспорт, товарищ майор. Пробки на Садовом.
Майор отодвинул машинку. Его глаза были холодными, как лезвие бритвы.
– Транспорт не оправдание для сотрудника органов. Зайцев. Майор Зайцев. Твой куратор на ближайший месяц.
Он встал и обошел стол. Подошел ко мне вплотную. Я почувствовал запах табака и одеколона «Шипр».
– Слушай внимательно, Виктор. То, что ты здесь, – это аванс. Доверие Комитета не бесконечно. Тебе поручено дело особой важности.