Вячеслав Гот – Попаданец в 1941-й. Я знал, что будет война (страница 3)

Алексей сидел в своей комнате, глядя на карту. Он взял красный карандаш. Рука тянулась обвести позиции немцев. Но он остановился. Нельзя оставлять следов.

Он вспомнил дату. 14 июня. Суббота.

До рокового воскресенья оставалась еще неделя. У него было больше времени, чем он думал сначала. Календарь в казарме врал, или его сознание сместилось. Неважно. Важно, что у него есть семь дней.

Семь дней, чтобы превратить гражданских солдат в выживших.

Семь дней, чтобы спрятать лишние боеприпасы.

Семь дней, чтобы подготовить пути отхода, которые не будут перерезаны в первые часы.

Он взял лист бумаги и начал писать. Не рапорт. План.

«1. Скрытый запас воды и сухпайков в лесу.»

«2. Разведка троп в тыл.»

«3. Инструктаж сержантов на случай потери связи.»

Дверь скрипнула. Вошел Сидоров.

– Товарищ лейтенант, там… к вам женщина пришла. Из города. Говорит, сестра.

Алексей замер. В личном деле не было указано сестер. Значит, это из прошлого жизни этого тела. Или…

– Кто?

– Елена. Говорит она ваша невеста.

Алексей медленно положил карандаш. Еще одна связь. Еще один человек, которого можно потерять. Еще одна причина ненавидеть эту войну, которая еще не началась, но уже стучала в дверь.

– Пусть войдет, – сказал он.

Он знал, что будет война. Но он не знал, что война начнется для него не с выстрела, а с прощания.

Глава 3. Лейтенант, который помнит будущее

Она вошла неуверенно, остановившись на пороге. Белое платье с мелким цветочным узором, соломенная шляпка, сдвинутая на затылок. В руках – узелок, перевязанный лентой. Наверное, гостинцы.

Алексей замер. В личном деле не было ни слова о невесте. Память тела молчала, словно отрезанная. Но сердце ёкнуло так болезненно, что он инстинктивно прижал ладонь к груди. Чужие чувства? Или отголоски души, которая осталась где-то в этом июне сорок первого?

– Лёша? – голос дрогнул.

Она сделала шаг вперед. В глазах стояли слезы, но она улыбалась. Той улыбкой, которой встречают любимых после долгой разлуки.

– Елена, – произнес Алексей. Имя само сорвалось с губ, будто он знал его всегда.

Она бросилась к нему, обняла, уткнувшись лицом в жесткую ткань гимнастерки. Пахло лавандой и чем-то сладким, домашним. Запах мирной жизни, который через неделю станет невыносимо редким.

Алексей осторожно положил руки ей на плечи. Он чувствовал себя мошенником. Вором, укравшим чужую жизнь и чужую любовь.

– Ты какой-то холодный, – она отстранилась, заглянула в глаза. – Что случилось? Опять комиссар вызывал?

– Дела, – уклончиво ответил он, отводя взгляд. – Служба.

– Я знаю, что служба, – Елена вздохнула, проходя в комнату и ставя узелок на стол. – Но сегодня суббота. Ты обещал пойти со мной в парк. Мы же не виделись две недели.

Две недели. Для него это была вечность. Для этого тела – обычная разлука из-за учений.

– Лен, послушай, – Алексей подошел к окну, проверил, закрыта ли дверь. Инстинкт самосохранения работал сильнее логики. – Тебе нужно уехать из города.

Елена замерла, расправляя платье.

– Что?

– Уехать. К родным. В глубь страны. Хотя бы на время.

– Почему? – она нахмурилась. – Из-за слухов? Лёша, ты же сам говорил, что это всё провокации. Что немцы не посмеют.

Я говорил. Значит, оригинальный Волков тоже чувствовал неладное, но молчал. Или верил, как все.

– Слухи бывают разными, – тихо сказал Алексей. – Мне не нравится обстановка на границе. Слишком тихо.

– Ты же военный, – в её голосе прорезалась обида. – Ты должен защищать. А не прятать невесту в тыл.

Алексей повернулся к ней. Он хотел крикнуть: «Через восемь дней здесь будет ад! Через восемь дней этот город превратится в руины, а ты окажешься на пути карателей!» Но слова застряли в горле.

Если он скажет это вслух, через час за ним придет особый отдел. И тогда он точно не сможет её спасти.

– Это приказ, – жестко сказал он. – Командование рекомендует семьям военнослужащих покинуть приграничную зону. В случае… маневров.

Елена смотрела на него долго. В её взгляде читалось недоумение и растущий страх.

– Маневры? Ты мне врешь. Я вижу по глазам.

Она подошла ближе, коснулась его щеки.

– Ты изменился. За эти две недели. Будто постарел на десять лет.

Алексей поймал её руку. Кожа была теплой, живой.

– Лен, пожалуйста. Просто собери вещи. Завтра утром выезжай. Не спрашивай почему.

– А ты?

– Я останусь.

– Тогда и я останусь, – упрямо вскинула она подбородок. – Куда ты, туда и я.

Алексей закрыл глаза. Он знал статистику. Гражданское население в приграничье в первые недели войны теряло до сорока процентов от бомбежек и хаоса эвакуации. Те, кто оставался, попадали под оккупацию.

– Если ты останешься, – голос прозвучал глухо, – ты станешь обузой. Мне нужно будет думать о тебе, а не о взводе. Я не смогу защищать тебя и выполнять приказ.

Это было жестоко. Он видел, как побледнело её лицо. Но это было необходимо.

– Ты говоришь так… будто мы уже на войне, – прошептала она.

– Я говорю так, потому что люблю тебя, – соврал он. Или не соврал? В этом теле чувства смешались с его собственной ответственностью. – Уезжай. Ради меня.

Она молчала минуту. Потом кивнула, медленно высвобождая руку.

– Хорошо. Я уеду. К тете в Киев.

Киев. Через два месяца Киев будет в огне. Но сейчас это было безопаснее, чем приграничный городок.

– Завтра первым поездом, – настаивал он.

– Завтра, – согласилась она.

Она постояла еще немного, словно надеясь, что он скажет что-то еще. Что-то настоящее. Но Алексей молчал. Он берег знание как гранату с выдернутой чекой.

– Я принесла тебе пироги, – она кивнула на узелок. – Ешь. Тебе силы нужны.

– Спасибо.

– Лёша… – она уже взялась за ручку двери. – Если что-то случится… Если начнется… Ты найдешь меня?

Вопрос повис в воздухе, тяжелый и острый.