Вячеслав Гот – Попаданец. Цусима: Спасти эскадру Рожественского (страница 3)

— Давай. Рожественский не любит ждать. — Мичман прошел мимо, скрылся за поворотом.

Воронцов остался стоять посреди коридора. Один. В броне чужого времени, с чужими погонами на плечах и чужой судьбой, которая сжималась вокруг него, как удавка.

Где-то далеко впереди, в адмиральской каюте, сидел Зиновий Петрович Рожественский. Человек, которого история сделала козлом отпущения. Человек, который вывел эскадру через три океана на верную смерть, потому что не мог отказаться от приказа — идти и умереть.

— Ну что ж, Зиновий Петрович, — прошептал Воронцов в темноту коридора. — Поговорим. У меня для вас есть несколько идей по модернизации тактики. И, честно говоря, парочка возражений против линии фронта под прямым углом.

Он двинулся вперед, туда, где по плану броненосца находился центральный пост.

— Ах да, и про дальномеры у вас надо поговорить. И про снаряды. И про ночные атаки. И про маневры. В общем, Зиновий Петрович — я ваш новый кошмар. И, возможно, единственный шанс.

Шаги гулко отдавали от стальных переборок. Корабль жил своей привычной жизнью: где-то ворочали уголь кочегары, на камбузе гремели котлами, а на мостике вахтенный лейтенант смотрел в бинокль на пустой горизонт.

Они не знали, что горизонт этот вовсе не пуст.

Они не знали, что японский флот уже вышел из Мозампо.

Но Воронцов знал.

— Двенадцать дней, — прошептал он уже в который раз. — Двенадцать дней, чтобы переиграть историю. Никто не делал ничего подобного. Но, с другой стороны — никто и не знал будущего.

Он усмехнулся.

— Спокойной ночи, адмирал Того. Вы даже не представляете, с кем вам предстоит встретиться в Цусимском проливе.

Коридор закончился трапом. Воронцов начал подниматься наверх, в серый свет майского утра 1905 года.

На палубе его встретил соленый ветер.

И он понял — назад дороги нет.

Глава 2. Балтийское болото

Воронцов поднялся на верхнюю палубу и на минуту ослеп.

После полумрака внутренних коридоров серый свет показался невыносимо ярким. Он зажмурился, сделал шаг, уперся в поручень. Ветер — резкий, соленый, с влажным дыханием близкого шторма — ударил в лицо.

Когда глаза привыкли, он увидел эскадру.

И ахнул.

Он видел Цусиму на схемах. Он знал количество кораблей, их типы, тактико-технические характеристики. Но видеть это живым, движущимся, дымящим — было совсем другим.

Восемь эскадренных броненосцев шли двумя кильватерными колоннами. «Князь Суворов» — флагман — возглавлял правую. За ним, переваливаясь с волны на волну, тянулись «Александр III», «Бородино», «Орел». Слева — вторая группа: «Ослябя», «Сисой Великий», «Наварин», «Адмирал Нахимов». Между ними, в кильватере и на траверзах, мельтешили крейсера — «Аврора», «Дмитрий Донской», «Олег», «Светлана». Девять миноносцев держались сзади, как щенки за стаей.

Дым стоял над горизонтом сплошной стеной.

— Господи, — выдохнул Воронцов. — Их же видно за сорок миль.

Это был первый профессиональный шок. В двадцать первом веке корабли проектировали с учетом малозаметности. Здесь дымили так, будто хотели показать японцам дорогу. И уголь — дешевый, донбасский, с высоким содержанием серы — давал черный, густой, нерассеивающийся шлейф.

— Поручик Воронцов?

Он обернулся. Позади стоял матрос — молодой, лет двадцати, с бледным обветренным лицом и сползающим набок бескозыркой. На ленте бескозырки золотом: «Князь Суворов».

— Вас адмирал кличет, — сказал матрос, неловко козырнув. — Велели сыскать и доставить.

— Кто велел?

— Флаг-капитан. Их высокоблагородие Клавер. Сказали — немедленно.

Воронцов почувствовал, как к горлу подкатывает холод. Первая встреча с Рожественским. Легендарным, противоречивым, сломленным. Тем, кого современники называли «бешеным адмиралом», а потомки — главным виновником катастрофы.

— Проводи, — сказал он как можно спокойнее.

По пути к адмиральской каюте он пытался собрать мысли в кулак.

Что он знал о Рожественском? Зиновий Петрович, пятьдесят шесть лет. Боевой офицер — отличился в русско-турецкую, командовал батареей на «Весте». Потом — штабная работа, адмиралтейство, реформа флота. Человек сложной судьбы: его назначили командовать эскадрой, когда он уже подал рапорт об отставке по болезни.

Эскадра, которую ему дали, была убогой.

Старые корабли. Необстрелянные команды. Снаряды, которые не взрывались. Транспорты с углем, тащившиеся как черепахи. И приказ царя: «Идти во Владивосток любой ценой».

Рожественский знал, что идет на смерть. И все равно шел. Потому что офицерскую честь он ставил выше жизни.

— Человек, которого я должен убедить, — прошептал Воронцов, поднимаясь по трапу. — Человек, который никого не слушает. Шикарно.

Адмиральская каюта располагалась в кормовой части, под ютом. Два вестовых у двери вытянулись во фрунт. Один — пожилой, с усами — распахнул дверь:

— Поручик Воронцов по вашему приказанию, ваше высокопревосходительство.

— Войдите.

Голос — низкий, с хрипотцой, привыкший командовать.

Воронцов переступил порог.

Каюта оказалась просторной — метров тридцать, с дубовым письменным столом, книжным шкафом и диваном, обитым зеленым сафьяном. На стенах — портреты государя и навигационные карты. На столе — недопитый чай в стакане с подстаканником, папиросница, ворох бумаг.

И сам адмирал.

Рожественский стоял у карты, развернутой на подставке. Он был высок — под два метра — и худ до изможденности. Мундир сидел на нем мешком, под глазами залегли темные круги, а короткая с проседью бородка казалась неухоженной. Только глаза — карие, глубоко посаженные — горели нездоровым, лихорадочным блеском.

Болезнь. Воронцов вспомнил: у Рожественского была неврастения, осложненная гипертонией. К маю 1905 года он уже почти не спал.

— Поручик, — адмирал даже не взглянул на него, продолжая водить пальцем по карте. — Вы штурман?

— Так точно, ваше высокопревосходительство. — Голос прозвучал ровнее, чем ожидал Воронцов.

— Тогда объясните мне, — Рожественский поднял голову, и взгляд его уперся в Алексея с силой физического давления, — почему вчерашнее счисление не сдано? Эскадра идет вслепую? Вы представляете, что будет, если мы налетимель на рифы в тумане?

— Представляю, ваше высокопревосходительство. — Воронцов выдержал паузу. — Я закончу расчеты к полудню.

— К полудню? — Адмирал усмехнулся — недобро, одними уголками губ. — К полудню, поручик, мы пройдем мыс Шионоки. Если вы ошиблись на минуту — проскочите мимо. Я не люблю, когда штурмана ошибаются.

— Я не ошибусь, — сказал Воронцов.

Сказал и сам удивился собственной наглости. В оригинальной истории — если верить рапортам — штурмана «Суворова» ошибались постоянно. Эскадра шла зигзагами, теряла ориентиры, трижды чуть не села на мель у китайского побережья. Но сейчас, с его знанием карт и точных координат, которые он помнил из докторской диссертации…

Он действительно мог провести эскадру как по нитке.

— Смотрите, — Рожественский отвернулся к карте, давая понять, что аудиенция окончена. — Через час сдадите расчеты флаг-капитану. И не опаздывайте. Я не терплю людей, которые не умеют держать время.

— Слушаюсь.

Воронцов повернулся, чтобы уйти. Уже взявшись за медную ручку двери, он услышал:

— Постойте.

Он замер.

Адмирал стоял к нему спиной, но голос изменился — в нем появилась странная, незнакомая нотка. Усталость? Отчаяние?

— Вы, поручик, давно на флоте?

— Пять лет, ваше высокопревосходительство.

— И как? — Рожественский медленно повернулся. — Нравится?