Вячеслав Гот – Попаданец. Цусима: Спасти эскадру Рожественского (страница 2)

И прямо по курсу, рассекая волну, шел другой корабль. Такой же старый, угловатый, с низкими бортами и неуклюжими башнями. Корабль, который он никогда не видел вживую, но знал по фотографиям из каждого учебника.

Броненосец «Орел».

Воронцов закрыл глаза. Открыл снова. «Орел» никуда не делся.

— Сука, — выдохнул он тихо, по-русски, потому что другие слова кончились. — Сука-а-а…

Значит, не галлюцинация. Значит, та аномалия в проливе была не помехой. Значит, море все-таки взяло его в долг.

Он — Алексей Воронцов, капитан-лейтенант запаса Российской Федерации, доктор исторических наук, человек, знающий о Цусиме больше, чем любой живущий — сейчас находился на борту эскадренного броненосца «Князь Суворов».

А за бортом было пятнадцатое мая тысяча девятьсот пятого года.

До рокового сражения оставалось двенадцать дней.

Где-то глубоко в трюмах, на третьей палубе, за тонкой переборкой, звякнула церковная посуда — судовой священник готовился к молебну. За бортом размеренно били волны. И весь этот адский механизм — почти пятьдесят кораблей, восемнадцать тысяч матросов и офицеров, сотни тонн угля и тысячи снарядов — двигался на восток.

Навстречу своей гибели.

Алексей Воронцов, который знал будущее, не мог больше ничего отрицать.

Море дало ему второй шанс.

Вопрос был только в том — проклятие это или благословение.

А на столике у койки лежала потертая карта. На полях карты чьим-то твердым, командирским почерком было выведено: «Цусимский пролив. Май 1905». И ниже, уже карандашом: «Здесь будет бой».

Воронцов взял карту дрожащими пальцами и вдруг усмехнулся — горько, по-мальчишечьи.

— Не будет, — сказал он пустой каюте. — Не здесь. Не так. И не с вами, адмирал Того.

Он не знал, как именно он это сделает.

Но он знал — придется.

Глава 1. Очнуться в броне

Первое, что он ощутил — запах.

Так не пахло ни одно судно двадцать первого века. Ни один музей, ни одна отреставрированная «Аврора». Это был сложный, удушливый коктейль из сотен компонентов: перегретого машинного масла, каменного угольного газа, пропитанной потом робы, старой краски с примесью свинцовых белил и — чуть уловимо — дохлой крысы где-то за переборкой.

Воронцов закашлялся.

Вторым было осознание — он лежит на чем-то невероятно жестком. Койка. Узкая, деревянная, с матрацем, набитым чем-то вроде морской травы. Военный флот, даже спустя сто двадцать лет, не баловал комфортом, но такого… такого не было даже в казармах Кронштадта.

— Господи Иисусе, — прошептал он, садясь.

Голова гудела. Не похмельной тяжестью — нет. Это был звонкий, пульсирующий гул, будто его череп использовали в качестве барабана. В ушах все еще стоял взрыв «Истока» — или ему только казалось? Или эти звуки перемешались с чем-то другим, старым, записанным на подкорку историка?

Он открыл глаза.

Каюта была крошечной. Три шага вдоль, два поперек. Обшивка — выкрашенный в противный бледно-зеленый цвет металл, местами поцарапанный, со следами какой-то въевшейся грязи. Потолок — низкий, с пучками проводов, обмотанных тряпками вместо изоляции. Иллюминатор — круглый, толщиной с ладонь, с накинутой сверху брезентовой шторкой.

Через щель между шторкой и рамой пробивался серый, неприветливый свет.

— Бред, — сказал он вслух.

Голос прозвучал глухо. Чужой. Или свой? Он не мог понять. Осторожно поднес руку к лицу. Рука была… не его. Ну, то есть его, но не совсем. Чужая кожа — сбитые костяшки, мозоли на ладони, коротко остриженные ногти. Не пальцы кабинетного ученого, вечно пахнущие архивной пылью. Пальцы человека, который тянул канаты, крутил штурвалы и драил медь.

Погоны.

Он только сейчас заметил их накинутыми на спинку стула — синяя суконная роба с двумя золотыми нашивками и якорем. Лейтенант российского императорского флота. Образца… какого года? Он перевел взгляд на лежащие рядом брюки клеш и тельняшку — не тельняшку, а тельник, как называли тогда. Шерстяной, грубый, колючий.

На брюках — пятна мазута.

— Охренеть, — выдохнул Алексей по-русски, с чисто двадцать первого века интонацией. — Я охренеть как влип.

Он встал. Каюта качнулась вместе с ним — нет, не каюта. Корабль. Они шли с небольшой волной, мерной, укачивающей зыбью. Не шторм, но ощутимо. Палуба под ногами вибрировала — где-то глубоко внизу, в недрах броненосца, работали паровые машины.

Сотрясение было особым. Не ровный гул турбин, которые он слышал на фрегатах, а стаккато поршней. Тук-тук-тук-тук — с металлическим отзвуком, от которого закладывало уши.

Он подошел к иллюминатору. Откинул шторку.

Серое небо. Серое море. И прямо перед ним, в каких-то двух кабельтовых — корма огромного, неуклюжего силуэта. Четырехтрубный броненосец, с низкими бортами, характерным «бушпритным» носом и башнями главного калибра, разнесенными по концам.

«Орел».

Он узнал его мгновенно. Третья фотография в его докторской диссертации, подпись: «Эскадренный броненосец "Орел" типа "Бородино". Погиб в Цусимском сражении». Только сейчас он был не на архивной карточке. Он был здесь. Живой. Идущий.

Воронцов медленно опустился на табуретку, единственный предмет мебели в каюте, кроме койки и стола.

Так. Дыши. Дыши, мать твою.

Логика подсказывала: он спит. У него травматический шок после взрыва, он в коме, и его мозг рисует самую детализированную галлюцинацию в истории человечества. Но галлюцинации не пахнут. Они не вибрируют. И у них нет погонов с якорем, которые можно пощупать.

Он встал, подошел к столу. На столе лежало несколько предметов. Медная чернильница с перьевой ручкой — бронзовое перо засохло, чернила превратились в смолу. Штурманский журнал в кожаном переплете. Карта — та самая, из пролога. И потрепанный конверт из грубой бумаги.

Он взял конверт. Надпись каллиграфическим, старомодным почерком:

«Его благородию поручику Алексею Григорьевичу Воронцову».

Поручик. В морской артиллерии тогда были поручики, да. Открыл — внутри лежало письмо, сложенное втрое. И фотография. Карточка 9 на 12, сепия, наклеенная на картон. Женщина — молодая, красивая, с высокой прической, в платье с турнюром. На обороте — подпись: «Всегда твоя, Наташа. Жди».

— У тебя, значит, невеста, — пробормотал Воронцов. — Или жена. Или… Кто ты вообще, Алексей Григорьевич?

Мысль была дикой. Он не просто попал в прошлое — он занял чье-то место. Затер личность. В исторических романах такое случалось сплошь и рядом, но сейчас, наяву, от этого мурашки бежали по спине.

Фотография Наташи выскользнула из пальцев и упала на пол — стеклянная, хрупкая, музейная вещь. Он поднял ее дрожащими руками.

— Извини, — прошептал он женщине, которой никогда не видел. — Я не знаю, смогу ли я тебя дождаться.

Потому что «Князь Суворов», на котором он находился, по оригинальной истории, должен был погибнуть через двенадцать дней. Со всем экипажем. С этим поручиком, который почему-то теперь был им. С этой каютой, с этим запахом мазута и с этой фотографией.

На палубе над головой раздался топот десятков ног. Крики — отрывистые, командные. Матросы бежали к своим местам — видимо, учебная тревога.

— Подъем! Подъем! — заорали на баке. — Боевая тревога! Ложная, сукины дети! Но если не добежите за пять минут — устрою настоящую!

Голос был пропитан матом так густо, что двадцать первый век показался бы детским садом. Воронцов усмехнулся — непроизвольно. Флот не меняется. Что тогда, что сейчас — старпомы одинаковы.

Он подошел к двери каюты. Рука легла на медную ручку. Осталось сделать шаг — и он выйдет в коридор броненосца 1905 года. Увидит этих людей. Заговорит с ними. И начнется самое сложное.

— Ты — историк, Воронцов, — сказал он себе вполголоса. — Ты знаешь каждый маневр, каждое попадание, каждую ошибку. Ты знаешь, что должен сделать. Но главное — ты знаешь, чего делать нельзя.

Он глубоко вздохнул, чувствуя, как легкие наполняются этим тяжелым, пряным воздухом эпохи.

— Скажешь им правду — посадят в карцер как сумасшедшего. Скажешь полуправду — не поверят. Скажешь нужное под видом догадок — могут услышать. Шах и мат, Алексей Григорьевич. Игра началась.

Он открыл дверь.

Коридор тонул в полумраке. Электрические лампочки — редкие, тусклые, по моде тех лет — горели через одну. Воздух был еще тяжелее, чем в каюте: запах угольной пыли смешивался с запахом вареной капусты из камбуза и кислого пота. Переборки справа и слева — со шпангоутами, заклепками, маслянистой на ощупь краской.

По коридору шел офицер. Высокий, сутулый, с усталыми глазами. Темно-синий китель, золотые пуговицы, нашивки мичмана. Увидел Воронцова, кивнул, проходя:

— А, Воронцов. Доброе утро. Адмирал спрашивал нового штурманского счисления. Ты вчера его не сдал.

Голос — безразличный, усталый. «Еще один, — подумал Воронцов. — Еще один, который умрет через двенадцать дней. Или нет?»

— Сделаю, — ответил он как можно спокойнее. — Через час.