Вячеслав Гот – Попаданец. Цусима: Спасти эскадру Рожественского (страница 1)

Вячеслав Гот

Попаданец. Цусима: Спасти эскадру Рожественского

Пролог. Тот самый пролив

Октябрь 2023 года. Залив Петра Великого, Японское море.

— …три… два… один… Есть захват цели!

Голос гидроакустика прозвучал в наушниках как приговор. Алексей Воронцов, капитан-лейтенант запаса, приглашенный на частные учения в качестве исторического консультанта, невольно подался вперед. Мониторы сканеров морского дна мерцали зеленым — и там, в ста восьмидесяти метрах под килем, проступали очертания.

Корабль.

Огромный, искореженный, накренившийся на левый борт. Он лежал на илистом дне словно раненый зверь, которого море добивало целых сто восемнадцать лет.

— Это он, — выдохнул Алексей, хотя знал наверняка. — Броненосец «Князь Суворов». Флагман Второй Тихоокеанской.

Частная экспедиция «В поисках Цусимы» шла к этому дню два года. Два года грантов, бюрократических согласований с японской стороной, двухсоттысячных подводных дронов и нервотрепки. И вот — цель.

На маленьком научно-исследовательском судне «Исток», покачивающемся на поверхности, стояла тишина. Семь человек — пятеро членов экипажа, Воронцов и его старый друг, океанолог Коля Серегин — не отрываясь смотрели в мониторы.

Сначала был просто силуэт. Затем, по мере того как дрон «Марлин-6» опускался ниже, проявились детали.

Орудия главного калибра — двенадцатидюймовки — смотрели в пустоту дулами, изогнутыми как цветы после пожара. Башни были сорваны с погонов, надстройки смяты в гармошку. Боевая рубка, та самая, где адмирал Рожественский получил свою смертельную рану, зияла рваной черной дырой.

— Господи, — прошептал капитан «Истока», старый камчатский волк Степаныч, крестясь. — Как же их там… мяло.

— Восемь торпедных попаданий, — автоматически, наизусть, произнес Воронцов. — И это только добивавшие. До этого — три сотни снарядных. Японцы расстреливали «Князя» как мишень на полигоне. Экипаж до последнего тушил пожары и отстреливался из… из того, что осталось.

Он замолчал. Комок подкатил к горлу.

Алексей посвятил Цусиме пятнадцать лет жизни. Две диссертации — кандидатскую и докторскую. Монографию, которую ругали «нормальные историки» за излишнюю эмоциональность. Он знал имена матросов с «Князя Суворова». Он помнил, как звали корабельного попа (иеромонах отец Диодор, смывший грехи перед боем с трехсот человек). Он мог перечислить все двенадцать попаданий в боевую рубку — последнее как раз снесло полголовы лейтенанту, принявшему команду на себя.

— Алексей, у тебя слеза, — тихо сказал Коля.

Воронцов дернул щекой.

— Извините. Архивная крыса. Я…

Он не договорил. На экране «Марлина» что-то изменилось.

Изображение, до того четкое и цифровое, вдруг дернулось, покрылось рябью, будто старый аналоговый телевизор в грозу. Системы дрона показывали штатную работу — температура, давление, батарея в норме. Но картинка…

— Помехи, — деловито сказал оператор, парень лет двадцати пяти, щелкая тумблерами. — Ионная аномалия или… хрен знает. Может, остаточная намагниченность металла.

— Намагниченность не так рябит, — возразил Степаныч.

Алексей поднялся со своего места у пульта. Тело вдруг стало чужим. Душным. В рубке запахло странно — не мазутом, не озоном, а… гарью. Горелым лаком и порохом.

В голове зашумело.

— Коля, — позвал он хрипло. — Ты чувствуешь?

— Что именно? — друг обернулся, и лицо у него было бледным. — Странный запах… да. Может, проводка?

— Нет. Это Цусима, — прошептал Воронцов. — Они там еще горят. Слышишь? Сто восемнадцать лет прошло, а сталь помнит.

На экране рябь превратилась в кисель. Сквозь помехи пробивались — нет, не могло быть — силуэты. Людей. Десятки людей на палубе, которая минуту назад была руиной. Они бежали к бортам, прыгали в воду, падали, сбиваемые осколками. Не было слышно криков — словно немое кино. Но Воронцов понял, что они кричат.

— Отключай! — заорал оператор. — Сергей, отключай к чертям! «Марлин» сам себе ищет частоту, это запрещено!

— Не может дрон сам…

— Я сказал — отключай!

Рубка заполнилась звоном. Высокочастотным, нудным, от которого заныли пломбы. Степаныч выругался и рванул аварийный рубильник. Экран погас. Звон прекратился.

Стало тихо. Слышался только стук дождя по рубке — начинался осенний шторм.

— Что это было? — выдохнул оператор, трясущимися пальцами крутя регулятор.

— Аномалия, — глухо сказал Степаныч, не глядя на Воронцова. — Бывает. Тем более здесь. Место массовой гибели людей. Физика… еще не все знает о таких местах.

Алексей не слушал. Он стоял, прислонившись к переборке, и смотрел в одну точку. Перед глазами все еще стояла картинка — та, последняя, сквозь помехи.

Он успел увидеть нечто, чего не было на архивных схемах.

Офицер на мостике «Князя Суворова». Не израненный, не умирающий. Стоящий прямо, с биноклем у глаз, разворачивающийся к нему, к Воронцову, словно сквозь время.

У офицера было его лицо.

— С вами все в порядке? — Степаныч похлопал его по плечу.

— Да… — Алексей протер глаза. — Да. Просто… переволновался.

Он решил, что это галлюцинация. От недосыпа, от кислорода, от двух лет напряжения. Потом — удивительно, как цепляется разум за рациональное — вспомнил, что сегодня ровно сто восемнадцать лет со дня Цусимского сражения.

14 мая по старому стилю.

27 мая — по-новому.

Сегодня было 27 октября.

— Нет, — вслух поправил он себя. — Это просто совпадение.

Дальнейшее он запомнил плохо.

Был ужин в кают-компании, где все нервно смеялись и пили коньяк «за упокой души адмирала Рожественского». Был спор — включать ли повторно дрона. Был шторм, усилившийся к полуночи.

А потом — короткое, страшное.

Взрыв газа? Неисправность в машинном отделении? Он так и не узнал. Просто в 2:15 ночи «Исток» разорвало изнутри. Полыхнуло так, что небо над Японским морем стало белым.

Воронцов летел в ледяную воду, чувствуя, как осколки прожигают спину. Вода — обжигающе холодная, даже в гидрокостюме. Темнота, масляная пленка на поверхности, запах солярки и крови.

Последнее, что он увидел, теряя сознание, было не звездами.

Над волнами, там, где не могло быть ничего, кроме штормовых туч, медленно, как в замедленной съемке, проступал силуэт. Броненосец. «Князь Суворов» — но не ржавый скелет на дне. Живой. Идущий под всеми парами. И с его труб валил черный, густой дым — дым, которого не было сто восемнадцать лет.

— Принимай, — прошептал Алексей, теряя сознание. Море сомкнулось над ним. — Я иду…

И провалился.

В себя он пришел от качки.

Грубой, неуклюжей, деревянной — совсем не такой, как на «Истоке». Койка была жесткой, пахло мазутом, медью и потом. Где-то над головой орала дудка боцмана, и голос — старый, прокуренный, матерящийся сквозь носоглотку — орал:

— Подъем, шкуры! Вахта через пятнадцать минут! Кому сказано — наверх!

Алексей открыл глаза. Над ним был крашенный белой краской потолок с трещиной. Рядом — стальной шкафчик с кодовым замком, которого в XXI веке не ставили. На стене — медный кронштейн для лампы, и лампа была не светодиодная, а керосиновая.

Он сел на койке. Рука сама нащупала на груди не спасательный жилет, а брезентовую робу с погонами. Погоны были синие.

На погонах — две золотые полоски и якорь.

Лейтенант.

Он медленно, боясь подтверждения, выглянул в иллюминатор.

Там, за толстым, в два пальца, стеклом, шла вода. Серая, холодная, волжская — нет, не Волга. Соленая. Морская.