Вячеслав Гот – Попаданец. Цусима: Спасти эскадру Рожественского (страница 5)

— Я не учу, ваше высокоблагородие, я предупреждаю. Эскадра не готова. Снаряды — их больше ста тысяч, и половина — с истекшим сроком. Дальномеры — их нет почти нигде. Комендоры стреляли всего два раза в море. Мы идем на бой, который проиграем. И у меня нет права молчать.

Игнациус приблизился. В нос ударил запах одеколона «Вербена» — капитан был франтоват даже в походе.

— У вас, поручик, есть право выполнять приказы. Запомните раз и навсегда: флот — не дворянское собрание. Мнения офицеров ниже командира корабля интересуют начальство только тогда, когда их спрашивают. Вас не спрашивали. — Он помолчал, потом добавил уже тише: — Я не знаю, кто напустил на вас эту панику. Может, курите что-то не то. Может, на гражданке начитались пораженческих газет. Но на моем корабле пораженческих настроений не будет. Ясно?

Воронцов молчал. Губы сжались в нитку.

— Не слышу! — рявкнул Игнациус.

— Ясно, ваше высокоблагородие.

— Вот и прекрасно. — Командир вернулся за стол и взял перо. — Идите. И больше не приходите ко мне с такой ерундой. В следующий раз я буду вынужден доложить адмиралу о вашей непригодности к штурманской должности. Берег, поручик, недалеко. Во Владивостоке спишем.

Воронцов встал. Поклонился. Вышел.

В коридоре он прислонился к переборке и закрыл глаза.

Грудь сдавило. Не от страха — от бессилия. От понимания, что слова здесь не работают. Абсолютно. Все, что он знает — о тактике Того, о слабых местах «Микасы», о том, как нужно ставить дымовые завесы и на каких дистанциях русские бронебойные снаряды все-таки пробивают японскую броню — всё это разбивается о каменную стену флотского чинопочитания.

Он поручик. Его слово ничего не стоит.

— Так, — прошептал он, заставляя себя успокоиться. — Так, Алексей Григорьевич. Истерику отставить. Если слова не работают, нужны дела.

Он выпрямился, одернул китель и зашагал к трапу.

План — точнее, его жалкое подобие — начал вырисовываться в голове. Ему нельзя сейчас идти на конфликт. Нужно стать полезным. Нужным. Незаменимым. Тогда к его мнению начнут прислушиваться.

А пока — работать. Учить матросов. Исправлять то, что можно исправить без разрешения начальства. Создавать маленькие победы, которые в сумме дадут большой результат.

На баке он столкнулся с тремя матросами, чистившими медную арматуру.

— Ребята, — сказал он, не глядя на их удивленные лица. — Кто из вас умеет стрелять по чайкам из винтовки?

Матросы переглянулись. Тот, что помоложе, неуверенно поднял руку:

— Я, ваше благородие. В деревне из отцовской берданки бил.

— Отлично. — Воронцов достал из кармана блокнот и набросал схему. — Сейчас объясню вам кое-что про упреждение. Это вам пригодится. И не только при стрельбе по чайкам.

Он не мог изменить приказы адмирала. Но он мог сделать так, чтобы комендоры «Князя Суворова» перестали стрелять в белый свет как в копейку.

Это было мало.

Это было смехотворно мало.

Но это было хоть что-то.

Он начал чертить схему — простейшую, наглядную — объясняющую, как брать упреждение при стрельбе по движущейся цели. Матросы столпились вокруг, вначале недоверчивые, потом — заинтересованные.

Мимо проходил лейтенант — тот самый, из коридора. Остановился, посмотрел, покачал головой:

— Воронцов, вы бы штурманским делом занялись. А не черт знает чем.

— Занялся, — ответил Алексей, не поднимая головы. — Теперь вот матросов учу. Пригодится.

— Чему? Чайки здесь нелетные.

— Не чайки, — Воронцов поднял глаза. — Япошки. Они, знаете ли, быстрее чаек и гораздо злее.

Лейтенант хмыкнул и ушел. А матросы заулыбались — осторожно, краем губ. Кто-то из них — рыжий, конопатый, с огромными ладонями — тихо спросил:

— Ваше благородие, а вы в бога верите?

Вопрос был неожиданным. Воронцов на секунду задумался.

— Верю, — сказал он. — Потому что только чудо может нас спасти. А чудеса, братцы, иногда случаются.

— Случаются, — кивнул рыжий. — А вы, я гляжу, человек справный. Не то что иные…

— Иные, — перебил Воронцов, — это наши начальники. Об них — ни слова. Понял?

— Понял.

Но матросы переглянулись. Что-то в этом странном поручике было. Необычное. Взгляд — не как у других офицеров. И слова — не как у других.

Они еще не знали, что через двенадцать дней им предстоит смотреть смерти в лицо. А этот поручик, может быть — только может быть — знал.

И от этого знания у него дрожали руки.

Но дрожать было некогда.

Он снова склонился над чертежом.

— Итак, упреждение зависит от скорости цели. Вот формула. Запомните ее, как «Отче наш». Записывайте.

Вечерело.

Эскадра шла на восток, оставляя за кормой черный дымный след.

А Воронцов учил матросов воевать. Тайком. Потихоньку. Мелкими шажками.

Потому что другого способа изменить будущее у него не было.

Глава 4. Штабные крысы

Утро следующего дня Воронцов начал с обхода.

Он бродил по броненосцу, заглядывая в самые неожиданные места — не в кают-компанию и не на командный мостик, куда по уставу стремились молодые офицеры. Он спустился в трюмы. Полез в крюйт-камеры. Забрался в угольные ямы. Проторчал полчаса в машинном отделении, где ничего не понимал в поршнях и котлах, но внимательно слушал ворчание механиков.

К полудню у него в блокноте было исписано четырнадцать страниц.

Цифры, цифры, цифры. Они складывались в страшную картину.

Первое: уголь.

Эскадра брала в Цусимский пролив почти две с половиной тысячи тонн угля — на триста больше проектной нагрузки. Броненосцы сидели в воде так глубоко, что броневой пояс уходил под воду, оголяя небронированные борта. Японские фугасы, попадая в эту уязвимую зону, могли наделать страшных дел.

— Дополнительный уголь, — бормотал Воронцов, глядя в блокнот. — Это смерть. Но если его сбросить в море, мы не дойдем до Владивостока. Дилемма, мать ее…

Второе: комендоры.

Он специально пришел на учебную тревогу. Зрелище было удручающим.

Команды орудий — бравые, старательные мужики — заряжали и наводили пушки с отчаянной самоотдачей, но делали это медленно. Очень медленно. Четыре выстрела в минуту против восьмидесяти у японцев. И точность — убогая.

Он попросил разрешения у старшего артиллериста (который сначала посмотрел на него как на таракана) провести импровизированные соревнования между расчетами. Поставил на воду бочку, дал каждому расчету по три снаряда — учебных, конечно.

Результат: из девяти выстрелов в бочку попали… два.

— Первый раз в море стреляем, ваше благородие, — оправдывался рыжий матрос по фамилии Телегин, тот самый, с которым он говорил на баке. — В Балтике только учения на полигоне были. А тут волна. И дистанцию мы на глаз берем — дальномеров-то нету.

Воронцов стиснул зубы.

Дальномеры. Отдельная песня. На «Суворове» был один — системы Барра и Струда, английская, капризная. Пока ею научишься пользоваться, пока определишь дистанцию — японцы успеют три залпа дать.

— А что за снаряды у нас? — спросил он у артиллерийского офицера, лейтенанта Петрова-Соколовского, молодого, с усиками и вечно недовольным лицом.

— А вы не знаете? — Петров-Соколовский усмехнулся. — Бронебойные. Каморные. С дымным порохом.