Вячеслав Гот – Попаданец. Штирлиц из будущего — внедрение в SD (1941) (страница 6)
– Я способен, – ответил Волгин.
– Докажите.
Шелленберг нажал кнопку на столе. Дверь открылась, и секретарша внесла поднос с тремя стаканами воды и блокнотом. Поставила на стол и вышла так же бесшумно, как вошла.
– Начнём с простого, – сказал Шелленберг. – Ваш английский. Я слышал, вы владеете им в совершенстве.
– Да.
– Тогда переведите для меня эту фразу: «The intelligence officer must be invisible, but his work must be felt».
Волгин перевёл без задержки:
– Разведчик должен быть невидимым, но его работа должна ощущаться.
– Неплохо. А теперь – по-французски. Та же фраза.
– «L'officier de renseignements doit être invisible, mais son travail doit se faire sentir».
– По-польски.
– «Oficer wywiadu musi być niewidzialny, ale jego praca musi być odczuwalna».
Шелленберг кивнул. Языки были безупречны – польский с правильным варшавским произношением, французский без немецкого акцента, английский с лёгким оттенком, который Волгин не мог определить, но который, судя по лицу Шелленберга, звучал естественно.
– Хорошо. Теперь память. – Шелленберг открыл блокнот. – Я назову десять фамилий. Вы должны повторить их в обратном порядке.
Волгин внутренне усмехнулся. Тесты на память – базовый уровень. В его время агенты проходили более сложные испытания: запоминание карт, маршрутов, лиц с последующим воспроизведением через сутки под воздействием стрессовых факторов.
– Начинайте, – сказал он.
Шелленберг назвал фамилии. Мюллер, Вебер, Шмидт, Вагнер, Фишер, Майер, Беккер, Хофман, Рихтер, Вольф.
Волгин повторил без запинки: Вольф, Рихтер, Хофман, Беккер, Майер, Фишер, Вагнер, Шмидт, Вебер, Мюллер.
– Быстро, – заметил Шелленберг. – А теперь то же самое, но после каждой фамилии я буду называть номер. Воспроизведите пары в обратном порядке.
Испытание длилось двадцать минут. Шелленберг менял форматы: цифры, даты, географические названия, технические термины. Волгин отвечал без ошибок, хотя к концу почувствовал лёгкую пульсацию в висках – последствие контузии, напоминавшей о себе.
– Достаточно, – сказал Шелленберг, закрывая блокнот. – Память в порядке. Языки в порядке. Теперь последнее.
Он встал из-за стола, подошёл к окну, повернулся спиной к Волгину. Это был манёвр, рассчитанный на психологическое давление: когда допрашиваемый не видит лица, задающего вопросы, его ответы становятся менее контролируемыми.
– Оберштурмфюрер, – сказал Шелленберг, глядя в окно, – как вы относитесь к фюреру?
Волгин замер. Вопрос был провокационным не по форме, а по существу. Неправильный ответ – и он не выйдет из этого кабинета. Слишком восторженный – покажется идиотом. Слишком сдержанный – пораженцем. Золотая середина, которая не вызовет подозрений, но и не выдаст истинного отношения.
– Я отношусь к фюреру как к лидеру нации, – сказал Волгин, выдерживая нейтральный тон. – Я доверяю его стратегическому видению и выполняю приказы, которые получаю от непосредственного начальства.
Шелленберг медленно повернулся.
– Стратегическое видение, – повторил он. – Вы верите, что война с Советским Союзом будет выиграна за восемь недель?
Волгин понял: это главный вопрос. Не тесты на память, не проверка языков. Главное – что он думает о войне на востоке. Потому что от этого зависит, куда его направят и будет ли он вообще допущен к работе.
– Я не располагаю всей полнотой информации, – ответил он. – Но как аналитик, изучивший советскую экономику и военную доктрину, я считаю, что восемь недель – это оптимистичный прогноз.
– Какой срок вы назвали бы реалистичным?
Волгин помедлил. Он знал реальный срок: четыре года, 1418 дней, если считать до полной капитуляции Германии. Но сказать это вслух означало подписать себе приговор.
– Год, – ответил он. – Возможно, больше. Советская территория огромна, их промышленность уже частично эвакуирована за Урал. Если мы не захватим Москву и Ленинград в первые месяцы, война примет затяжной характер.
Шелленберг вернулся к столу, сел. Теперь его лицо было непроницаемым, как стена.
– Ваша записка, – сказал он, – была прочитана не только Гейдрихом. Её прочитал рейхсфюрер Гиммлер. Он счёл её… неудобной. Но, – Шелленберг сделал паузу, – не лишённой смысла. Гиммлер ценит тех, кто умеет думать, даже если их мысли ему не нравятся. В разумных пределах.
Волгин молчал. Он понимал, что сейчас происходит: его проверяют на лояльность, на интеллект, на способность к самостоятельному мышлению. И он проходит этот тест. Пока проходит.
– У меня есть для вас задание, – сказал Шелленберг. – Вы будете работать в восточном направлении. Ваша задача – анализ советских военных и политических структур. Мы готовим операцию «Цеппелин» – создание разведывательной сети на территории СССР. Мне нужны люди, которые понимают, с кем мы имеем дело. Люди, которые могут думать, а не просто выполнять приказы.
Он протянул Волгину папку.
– Здесь ваши новые документы. Легенда для работы на оккупированных территориях. Изучите. Через три дня вы вылетаете в Варшаву.
Волгин взял папку. Вес её был символическим – лёгкая, всего несколько страниц, но он чувствовал, что держит в руках свою судьбу.
– Ещё один вопрос, – сказал Шелленберг, когда Волгин уже встал, собираясь уходить. – Тот, кто убил Крюгера, – вы считаете, он был один?
Волгин обернулся. Шелленберг смотрел на него с выражением, которое невозможно было прочитать.
– Я не знаю, – честно ответил Волгин. – Но, если убийца был один, он до сих пор на свободе. Если их было больше… они могут быть где угодно. Даже здесь.
Шелленберг усмехнулся – первый раз за всю встречу.
– Вы мне нравитесь, фон Хаген, – сказал он. – Вы мыслите, как разведчик. Это редкость в нашем ведомстве. – Он кивнул на дверь. – Можете идти.
Волгин вышел из кабинета. В коридоре он позволил себе сделать глубокий вдох – первый за последний час. Спина была мокрой от пота, хотя в кабинете было прохладно.
Первый раунд, – подумал он, спускаясь по лестнице. – Я его выиграл. Но это была только разминка.
Он вышел на Принц-Альбрехт-штрассе, щурясь от яркого солнца. Берлин жил своей обычной жизнью, не подозревая, что через два дня мир перевернётся.
Волгин посмотрел на папку в руке. Операция «Цеппелин». Варшава. Новые документы.
Они хотят, чтобы я работал на них, – подумал он. – Хорошо. Я буду работать. Но не на них.
Он сунул папку под мышку и зашагал по улице, растворяясь в толпе берлинских чиновников, офицеров и обывателей.
Сзади, из окна третьего этажа, Вальтер Шелленберг смотрел ему вслед.
– Интересный человек, – сказал он в пустоту кабинета. – Очень интересный. Надо будет присмотреть за ним.
Он взял со стола телефонную трубку, набрал номер.
– Соедините меня с группенфюрером Мюллером. Да, по личному вопросу.
Глава 4. «Ахиллесова пята ясновидящего»
Берлин, Принц-Альбрехт-штрассе, 8
20 июня 1941 года, 11:23
Волгин спускался по лестнице медленно, чувствуя, как каждый шаг отдаётся в висках. Контузия напоминала о себе глухой, пульсирующей болью, но это было не главное. Главное было в другом – в том, что он только что пережил в кабинете Шелленберга.
Он знал этого человека.
Не как Штирлиц из старого фильма – легендарный, почти мифический образ, созданный кинематографом. Волгин знал настоящего Шелленберга. Рассекреченные архивы, мемуары, написанные в тюремной камере в Шпандау, протоколы допросов в Нюрнберге. Он знал, что этот элегантный, интеллигентный человек с глазами патологоанатома переживёт войну, сдастся англичанам, будет давать показания против своих бывших шефов, напишет книгу воспоминаний и умрёт в 1952 году в Италии от рака – на свободе, не понеся наказания за преступления, в которых был замешан.
Волгин знал, что Шелленберг – один из немногих, кто выйдет из этой игры живым и относительно невредимым.
Но сейчас, спускаясь по лестнице, он думал не о Шелленберге. Он думал о тех, кого встретил по пути в кабинет.
На втором этаже, когда он поднимался, мимо прошёл штурмбаннфюрер в очках с толстыми стёклами, с папкой под мышкой и вечным выражением озабоченности на лице. Память фон Хагена подсказала фамилию: Гофман. Отдел III B, контрразведка. Волгин кивнул, Гофман ответил рассеянным кивком и скрылся за дверью.
Волгин знал, что случится с Гофманом.
В 1944 году, после покушения на Гитлера, Гофман попадёт под чистку. Его арестуют по подозрению в причастности к заговору – бездоказательно просто потому, что его начальник был знаком с одним из заговорщиков. Три месяца в гестаповских подвалах на Принц-Альбрехт-штрассе, прямо здесь, этажом ниже. Потом – показательный процесс, приговор и виселица. Его жена получит извещение о том, что муж «погиб при попытке к бегству».