Вячеслав Гот – Попаданец. Штирлиц из будущего — внедрение в SD (1941) (страница 5)

Волгин подошёл к контрольно-пропускному пункту в четверть одиннадцатого. Раньше на пятнадцать минут. Фон Хаген всегда приходил раньше – эта деталь всплыла из чужой памяти сама собой, без усилий, как будто он всю жизнь привык быть пунктуальным до педантичности. Волгин не возражал против этой привычки. Пунктуальность – первая линия защиты в любой бюрократической системе.

Охранник у входа – унтершарфюрер СС с лицом профессионального боксёра, пропустившего несколько лишних ударов, – проверил удостоверение, сверил фотографию, кивнул. Ни тени подобострастия. В РСХА все были равны перед паранойей.

– Оберштурмфюрер фон Хаген, – сказал охранник, возвращая документ. – Вас ждут. Третий этаж, кабинет штандартенфюрера Шелленберга. Сопровождение не требуется.

Волгин прошёл внутрь.

Коридоры РСХА пахли карболкой, старыми бумагами и страхом. Запах страха был особенным – въедливым, сладковатым, как дешёвый одеколон, которым пытаются заглушить немытое тело. Волгин знал этот запах. Он чувствовал его в подвалах Алеппо, в ливийских тюрьмах, в кабинетах людей, которые держат в руках чужую жизнь. Здесь он был сильнее. Гуще. Почти осязаемым.

Он поднимался по лестнице медленно, фиксируя каждую деталь. Расположение постов охраны, углы обзора камер, двери без табличек, за которыми скрывалось нечто более страшное, чем просто кабинеты. Память фон Хагена подсказывала планировку здания, но Волгин смотрел на неё свежим взглядом – взглядом человека, который привык оценивать объект на предмет возможного отхода.

Чёрный ход через подвал, выход во внутренний двор. Окна второго этажа выходят на боковую улицу, прыжок с подоконника на козырёк соседнего здания возможен, но травмоопасен. Лифт – ловушка, не использовать. Лестница – единственный надёжный маршрут.

Он одёрнул себя. Пока рано думать о побеге. Сейчас нужно думать о том, как выиграть партию, ставки в которой – его жизнь.

Третий этаж встретил его тишиной. Здесь, в святая святых внешней разведки Третьего рейха, царила атмосфера дорогой адвокатской конторы, а не военного штаба. Дубовые панели, мягкие ковровые дорожки, приглушённый свет. Секретарша – белокурая, с идеальной укладкой и глазами, которые видели слишком много, чтобы удивляться чему-либо, – подняла голову от пишущей машинки.

– Оберштурмфюрер фон Хаген к штандартенфюреру, – сказал Волгин.

– Проходите. Он ждёт.

Секретарша даже не посмотрела на часы. Она нажала кнопку интеркома, что-то сказала в трубку, и тяжёлая дверь кабинета открылась беззвучно, как вход в могильный склеп.

Волгин шагнул внутрь.

Кабинет Вальтера Шелленберга не походил на кабинет начальника внешней разведки. Здесь не было портретов фюрера в парадных рамах, не было знамён, не было массивной мебели в стиле «тысячелетнего рейха». Всё было выдержано в сдержанных, почти аскетичных тонах: светлые стены, английские гравюры, книжные шкафы во всю стену. На столе – безупречный порядок, телефон, папка с документами, ни одной лишней детали.

За столом сидел человек, которого Волгин знал по фотографиям, кинофильмам и рассекреченным архивам. В реальности Вальтер Шелленберг оказался моложе, чем ожидал Волгин. Тридцать один год – возраст для начальника такого ведомства почти неприличный. Но в его глазах, светло-серых, почти прозрачных, не было молодости. Они смотрели с той холодной, препарирующей внимательностью, которая бывает у патологоанатомов и профессиональных допросчиков.

– Оберштурмфюрер фон Хаген, – сказал Шелленберг, не вставая. Голос – тихий, вкрадчивый, как шорох змеи по песку. – Присаживайтесь.

Волгин сел в кресло напротив. Спинка была низкой, подлокотники отсутствовали – поза, которую принимал посетитель, не давала возможности расслабиться, откинуться назад, чувствовать себя в безопасности. Мелочь, но точная.

– Я ознакомился с вашим личным делом, – Шелленберг открыл папку, лежавшую перед ним. – Восточный факультет Берлинского университета. Специализация по истории славянских народов. В СД с 1935 года. Работа в Варшаве, затем в Лодзе. Хорошие показатели, но… – он поднял глаза, – нет выдающихся.

Волгин молчал. Провокация. Классическая. Сначала принизить, заставить защищаться, оправдываться, выдать свои слабые места. Он знал эту технику лучше, чем большинство присутствующих в этом здании. В двадцать первом веке она называлась «техникой обесценивания» и была обязательным курсом в программе подготовки оперативных сотрудников.

– Я не стремлюсь к выдающимся показателям, – ответил Волгин ровно. – Я стремлюсь к результату. Результат редко бывает громким. Он обычно молчит.

Шелленберг чуть приподнял бровь. Жест был едва заметным, но Волгин его уловил.

– Интересная формулировка для офицера СС, – сказал Шелленберг. – Мы привыкли к другой риторике. Долг, честь, величие рейха. А вы говорите о тишине.

– Тишина – это инструмент, – Волгин позволил себе лёгкую улыбку, не больше, чем требовал этикет. – Громкие слова привлекают внимание. А внимание – это риск. В нашей профессии риск нужно минимизировать.

Шелленберг откинулся на спинку кресла. Теперь он смотрел на Волгина с явным интересом, который, впрочем, мог быть столь же искусным, сколь и искренним.

– В вашем личном деле есть примечательная запись, – сказал он, переворачивая страницу. – Аналитическая записка о перспективах войны с Советским Союзом, датированная мартом этого года. В ней вы утверждаете, что блицкриг на востоке невозможен, что кампания затянется на годы и что экономическая база рейха не выдержит длительной войны. – Он закрыл папку. – Это смелое заявление для оберштурмфюрера. Почти пораженческое.

Волгин почувствовал, как холодок пробежал по спине. Он не писал этой записки. Её написал фон Хаген. Настоящий фон Хаген. Человек, чьё тело он теперь занимал. И этот человек, судя по всему, был либо гением, либо самоубийцей.

– Это был аналитический доклад, – сказал Волгин, выбирая слова с хирургической точностью. – Моя задача – предоставлять анализ, независимо от того, насколько его выводы соответствуют ожиданиям руководства. Если я начну подгонять факты под желаемый результат, моя работа теряет смысл.

Шелленберг молчал несколько секунд. Тишина в кабинете стала плотной, как вода на глубине.

– Вы знаете, что штандартенфюрер Гейдрих назвал вашу записку «пораженческой болтовнёй интеллектуала, не понимающего духа нации»? – спросил он наконец.

Волгин внутренне напрягся. Гейдрих. Рейнхард Гейдрих – начальник РСХА, «мясник Праги», человек, которого сам Гиммлер боялся. Если Гейдрих обратил внимание на записку фон Хагена, это могло означать только одно: оберштурмфюрер был на волоске от отправки в концлагерь.

– Я не имел удовольствия слышать эту оценку лично, – ответил Волгин. – Но я принимаю её к сведению.

– К сведению? – Шелленберг усмехнулся. – И что вы собираетесь с ней делать?

– Продолжать свою работу. Анализировать. Делать выводы. Возможно, в следующий раз формулировать их более дипломатично.

Шелленберг покачал головой, и в этом жесте Волгин уловил нечто, не вписывающееся в образ холодного прагматика. Одобрение. Осторожное, скрытое, но одобрение.

– Вы знаете, что случилось с вашим начальником, штурмбаннфюрером Крюгером? – спросил Шелленберг, меняя тему.

– Я знаю, что он погиб при обстреле колонны под Лодзем. Обстоятельства мне не известны. Я был контужен и потерял сознание.

– Обстоятельства, – Шелленберг взял со стола тонкую папку, положил перед собой, но не открыл, – выясняются. Предварительное заключение: нападение польских партизан. Хотя, как вы сами понимаете, организованного польского сопротивления в Генерал-губернаторстве уже не существует.

Волгин ждал. Шелленберг говорил медленно, как будто пробовал каждое слово на вкус перед тем, как выпустить его в воздух.

– У меня есть основания полагать, – продолжал Шелленберг, – что Крюгер был убит не партизанами. Пуля, извлечённая из его черепа, – 9-миллиметровая, немецкого производства. «Парабеллум». Такие патроны используются в личном оружии офицеров СС.

Волгин не дрогнул. Внутри всё сжалось, но лицо осталось невозмутимым. Он смотрел на Шелленберга с выражением профессионального внимания, не более того.

– Вы хотите сказать, что Крюгера убили свои? – спросил он.

– Я хочу сказать, что Крюгер, возможно, узнал что-то, что не должен был знать. – Шелленберг наконец открыл папку. – И вы, оберштурмфюрер, находились с ним в одной машине. Вы были единственным, кто выжил. Это делает вас… – он поднял глаза, – интересным.

Волгин выдержал его взгляд. В голове лихорадочно работал механизм анализа: Шелленберг не обвиняет, он проверяет. Он хочет увидеть реакцию. Страх, замешательство, попытку оправдаться – любой из этих вариантов станет приговором.

– Я был контужен, – повторил Волгин спокойно. – Я не помню момента обстрела. Я очнулся в канаве, увидел тело штурмбаннфюрера и потерял сознание. Если вы подозреваете меня в причастности к его гибели, я готов пройти любую проверку.

Шелленберг закрыл папку.

– Проверка уже идёт, – сказал он. – И она будет продолжена. Но сейчас меня интересует другое. Ваше состояние. Контузия. Врачи говорят, что она была тяжёлой. Возможны последствия: провалы в памяти, изменения поведения, нарушения речи. Я хочу убедиться, что вы способны исполнять свои обязанности.