Вячеслав Гот – Попаданец. Штирлиц из будущего — внедрение в SD (1941) (страница 7)

Волгин знал это. Знал с такой же отчётливостью, с какой знал, что сейчас на улице солнечно и тепло.

А на первом этаже, у выхода, стоял ещё один – оберштурмфюрер Фогель, молодой, красивый, с наглой улыбкой и идеальной выправкой. Волгин знал, что Фогель в 1943 году переведётся в Прагу, в канцелярию Гейдриха, но Гейдриха уже не застанет – тот будет убит чешскими парашютистами в мае 1942-го. Фогель попадёт в засаду через год, в другом месте, и умрёт от пули советского снайпера под Оршей. Ему будет двадцать семь лет. На один год больше, чем Волгину сейчас.

Он знал это всё. Каждое лицо, каждую фамилию, каждую судьбу. И это знание жгло его изнутри, как кислота, разъедающая сосуд, в который её налили.

Волгин вышел на улицу, остановился, прислонившись к колонне у входа. Солнце светило прямо в глаза, и он прищурился, давая глазам привыкнуть.

– Это безумие, – прошептал он.

Он не мог работать так. Не мог смотреть на людей, зная, когда и как они умрут. Это было сверхъестественным, противоестественным преимуществом, которое на самом деле было проклятием.

Представьте, что вы идёте по коридору и видите человека, который через три года повесится в камере. Вы видите его сейчас – живого, дышащего, возможно, смеющегося, – и вы знаете, что через тридцать шесть месяцев его шея сломается на верёвке, и он будет умирать несколько минут, задыхаясь, сжимая пальцами петлю, которая не развяжется.

Как смотреть в глаза такому человеку? Как улыбаться ему, здороваться, обсуждать погоду или служебные вопросы?

Волгин понимал, что, если не научится этому – он погиб. Не от пули, не от гестаповского допроса. Он погибнет от собственного безумия, которое разорвёт его сознание на части.

Ахиллесова пята ясновидящего, – подумал он. – Ты знаешь будущее, но знание это убивает тебя, потому что ты не можешь смотреть на людей, не видя их смерти.

Он оттолкнулся от колонны и зашагал прочь от здания РСХА. Ноги несли его к Шпрее, к набережной, где было больше воздуха и меньше серых стен, давящих на психику.

Нужно было взять себя в руки.

Он учился этому двадцать лет. В академии, на полигонах, в реальных операциях. Управление эмоциями, контроль мимики, способность сохранять спокойствие в любой, самой невероятной ситуации. Но то, с чем он столкнулся сейчас, не входило в учебные программы.

Как скрыть знание? Не мысль – мысль можно контролировать. Знание. Ту глубинную уверенность, которая сидит в подсознании и просачивается наружу через микровыражения, через взгляд, через интонацию.

Он вспомнил курс по физиогномике, который вёл старый полковник с седыми бровями, отставной аналитик, работавший когда-то с перебежчиками.

– Запомните, – говорил полковник, постукивая указкой по доске, – человек, который знает то, чего не должен знать, выдает себя не словами. Слова он контролирует. Он выдает себя спокойствием. Слишком правильным, слишком выверенным спокойствием. Обычный человек, услышав шокирующую новость, вздрагивает, меняет позу, часто дышит. Тот, кто знал эту новость заранее, – не вздрагивает. И это заметно. Это видно за три метра.

Волгин остановился у парапета набережной, посмотрел на мутно-зелёную воду Шпрее.

– Значит, нужно научиться удивляться, – сказал он себе. – Научиться реагировать так, как будто я ничего не знаю. Даже когда знаю всё.

Он представил себе ситуацию. Завтра или послезавтра, в управлении, кто-то скажет: «Война с Россией начнётся в ближайшее время». Он должен будет изобразить живой интерес, возможно, лёгкое удивление, смешанное с профессиональным любопытством. Не больше и не меньше, чем любой другой офицер СД, который не был посвящён в точные сроки.

Он должен будет смотреть на коллег, зная, что некоторые из них умрут в Сталинградском котле, некоторые – в берлинских подвалах в сорок пятом, некоторые – на эшафоте в Нюрнберге. И в его глазах не должно быть ни жалости, ни ужаса, ни мрачного удовлетворения.

Только спокойствие. Обычное, будничное спокойствие офицера, который занимается своей работой.

– У меня нет выбора, – сказал он вслух.

– Простите? – раздался голос сбоку.

Волгин обернулся. Рядом стояла женщина – средних лет, в сером пальто и шляпке, с хозяйственной сумкой в руке. Она смотрела на него с лёгким испугом: офицер СС, разговаривающий сам с собой на набережной, – зрелище не для нервных.

– Я сказал: «У меня нет зонта», – ответил Волгин с лёгкой улыбкой. – А похоже, будет дождь.

Женщина посмотрела на безоблачное небо, перевела взгляд на Волгина, потом быстро пошла дальше, ускоряя шаг.

Волгин усмехнулся. Даже здесь, на улице, даже в простом разговоре с прохожей – он допустил ошибку. Слишком много слов. Слишком быстрое объяснение. Нужно было просто молча уйти.

Контроль, – напомнил он себе. – Постоянный контроль. Каждое слово, каждый жест, каждый взгляд.

Он двинулся дальше, не к пансиону, а к Унтер-ден-Линден, в центр. Ему нужно было привыкнуть к городу, к людям, к эпохе. Нужно было научиться быть здесь, не выделяться, не привлекать внимания.

Он шёл по улице, и навстречу попадались люди. Мужчины в форме вермахта, СС, СА, в штатском. Женщины с детьми, старики, подростки. Каждое лицо Волгин рассматривал с пристальным вниманием, и каждый раз его мозг автоматически выдавал информацию, которую он не просил.

Вот этот, в кителе вермахта, с Железным крестом первого класса. Ему тридцать пять. Через год он будет под Харьковом, потеряет ногу, вернётся в Берлин, переживёт бомбёжки, в 1945-м попадёт в советский плен, вернётся в 1955-м и умрёт в 1982-м от инфаркта.

А эта женщина с коляской? Молодая, красивая, с кольцом на пальце. Муж на фронте. Она не дождётся его – он погибнет подо Ржевом в феврале сорок второго. Она выйдет замуж во второй раз, в сорок третьем, за офицера-танкиста, который тоже не вернётся. Она останется одна с двумя детьми, будет работать на заводе, умрёт в конце пятидесятых от туберкулёза.

Волгин зажмурился, останавливаясь посреди тротуара. Кто-то толкнул его плечом, буркнул извинение и пошёл дальше.

– Прекрати, – приказал он себе шёпотом. – Прекрати это. Ты не Бог. Ты не судья. Ты просто человек, который оказался не в своём времени. Перестань смотреть на людей как на экспонаты в музее будущего.

Он открыл глаза. Мир вокруг был обычным – солнечным, шумным, живым. Люди спешили по делам, не подозревая, что через два дня их мир рухнет. И он, Волгин, не имел права смотреть на них с высоты своего знания. Потому что это знание делало его не мудрецом. Оно делало его монстром.

Он продолжил путь, теперь уже сознательно отключая автоматический анализ. Вместо дат и судеб он пытался видеть только то, что видел бы обычный человек: лица, одежду, погоду. Это было трудно – как учиться заново смотреть на мир, не обрабатывая его через призму знания.

К полудню он дошёл до Бранденбургских ворот. Квадрига на вершине сверкала позолотой, хотя Волгин знал, что через четыре года от неё останутся одни остовы – советские снаряды превратят её в груду металла. Он смотрел на квадригу и заставлял себя видеть только красоту. Только монумент. Только символ.

Ты не знаешь, что с ней будет, – говорил он себе. – Ты здесь впервые. Ты ничего не знаешь о будущем этого города. Ты обычный офицер СС, который приехал из Варшавы и впервые гуляет по Берлину. Всё. Точка.

Он повернулся и пошёл обратно. В кармане мундира лежала папка с документами, полученными от Шелленберга. Нужно было вернуться в пансион, изучить их, подготовиться к вылету в Варшаву. Но ноги не слушались – они несли его обратно к Принц-Альбрехт-штрассе.

Он остановился на углу, глядя на серое здание, которое сейчас было центром его мира. В окнах мелькали тени – люди работали, писали отчёты, строили планы на восток.

Волгин знал, что происходит внутри. Знал, что сейчас, в кабинете на третьем этаже, Шелленберг уже набрал номер Мюллера и говорит о нём, о фон Хагене. Знал, что в подвале, этажом ниже, сидят люди, которых пытают, и некоторые из них невиновны. Знал, что через несколько месяцев в этом здании будет утверждён план операции «Цеппелин», целью которой станет создание агентурной сети на территории СССР.

Он знал слишком много. И это знание было его ахиллесовой пятой.

Потому что однажды, в разговоре, на допросе, в случайной фразе, он может выдать себя. Не словом – взглядом. Тем самым взглядом, который говорит: «Я знаю, чем это кончится».

– Эй, герр офицер! – окликнул его голос.

Волгин обернулся. К нему подходил молодой солдат вермахта, лейтенант, с картой в руках.

– Вы не подскажете, как пройти на Вильгельмштрассе? Я тут первый раз в Берлине, совсем ориентиры потерял.

Волгин посмотрел на него. Молодой, лет двадцати, с открытым лицом, рыжеватыми бровями и веснушками. Лейтенант из провинции, только что из училища, направлен в штаб для получения назначения.

Волгин не включил автоматический анализ. Он не позволил себе заглянуть в будущее этого парня. Он просто посмотрел на него как на человека, который заблудился в незнакомом городе.

– Вильгельмштрассе? – переспросил Волгин. – Идите прямо два квартала, потом направо. Увидите большое здание с колоннами – это и есть Вильгельмштрассе. Там нужный вам дом найдёте по номерам.

– Спасибо, герр оберштурмфюрер! – Лейтенант козырнул, улыбнулся и побежал в указанном направлении, чуть не столкнувшись с прохожим.