Вячеслав Гот – Попаданец. Переписать 41-й — пока не стало поздно (страница 5)

Но он всё равно писал.

Потому что через три дня будет поздно.

До войны оставалось два дня.

Записку перехватили. Горелов ожидал этого. Он даже не успел передать её адресату – Сухов, его «тень», доложил куда следует в течение часа.

В полдень в землянку вошли двое. Не Белов – другие. Крепкие, молчаливые, с пустыми, ничего не выражающими лицами. Форма обычная, но Горелов, знавший признаки, сразу определил: не строевые. Оперативники.

– Капитан Горелов, – сказал тот, что постарше, с сединой на висках. – Вам предписано проследовать в штаб дивизии.

– По какому основанию?

– По распоряжению командования. Прошу не создавать лишних сложностей.

Горелов посмотрел на них. Пистолет в кобуре. Шансов – ноль. В землянке, в расположении части, под дулом двух оперативников – бежать бесполезно.

– Хорошо, – он встал, поправил гимнастёрку, натянул пилотку. – Идёмте.

Они вышли на плац. Солнце стояло в зените, жара спадала, но воздух всё ещё дрожал над утрамбованной землёй. Красноармейцы, увидев капитана в сопровождении двух «гостей», отводили глаза. Кто-то крестился в спину – украдкой, боязливо.

У штабной палатки стоял Шорохов. Рыжий был бледен, губы сжаты в нитку. Он сделал шаг навстречу, но один из оперативников преградил дорогу.

– Лейтенант, не положено.

Шорохов остановился, посмотрел на Горелова. В глазах его было что-то – страх, ярость, отчаяние.

– Лёша… – начал он.

– Всё нормально, Шорохов, – сказал Горелов спокойно. – Командуй взводом. И помни, что я тебе говорил.

– Помню, – рыжий кивнул, голос его сел. – Я всё помню.

Горелова увели.

Он шёл по плацу, чувствуя на себе взгляды десятков пар глаз. Бойцы смотрели на него – и в этих взглядах было всё: осуждение, непонимание, страх… и где-то в глубине, у самых стойких – надежда. Надежда, что этот странный капитан, который рыл окопы там, где их не просили, который говорил о войне, когда все молчали, может быть… может быть, был прав.

У дверей штабной палатки его встретил Белов. Особист выглядел ещё более уставшим, чем вчера, под глазами залегли тёмные кручи, в пальцах дымилась папироса.

– Горелов, – сказал он тихо, чтобы никто не слышал, кроме них. – Вы… вы идиот. Я же вас предупреждал.

– Я помню, товарищ старший лейтенант.

– Зачем?

– Потому что через два дня, – Горелов посмотрел особисту прямо в глаза, – вы сами скажете мне спасибо. Если, конечно, мы оба останемся живы.

Белов помолчал, глядя на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом покачал головой, бросил папиросу, растоптал сапогом.

– Проходите, – сказал он. – Там подполковник из округа. И комиссар. Вопрос будет решаться быстро.

Горелов шагнул в палатку.

Сзади, за спиной, где-то далеко за рекой, всё так же тихо и обманчиво спала чужая сторона. Но он знал: они уже не спят. Они ждут. Сверяют часы. Заряжают орудия.

Через два дня.

«Я сделал всё, что мог, – подумал Горелов, переступая порог. – Теперь – будь что будет».

Дверь за ним закрылась.

Глава 4. Перед грозой

Его не арестовали.

Это было первое, что понял Горелов, когда переступил порог штабной палатки. Внутри, за складным столом, покрытым зелёным сукном, сидели четверо: подполковник из округа – тот самый, сухой и колючий, с орденом Красной Звезды; комиссар Яровой, багровый, с тяжелым взглядом; майор Соколов, комбат, осунувшийся, с серым лицом; и ещё один – незнакомец в гражданском костюме, что в армейском расположении смотрелось дико и пугающе.

Белов остался у входа, встал к стенке, сложив руки на груди.

– Капитан Горелов, – подполковник говорил ледяным тоном, даже не взглянув на вошедшего, – вы нарушили прямой приказ командования. Вы отстранены от должности, вам запрещено вести какую-либо деятельность, связанную с распространением информации об обстановке на границе. Тем не менее, вы написали новую докладную. Вы подтверждаете это?

– Подтверждаю, товарищ подполковник.

– Вы осознаёте, что это – неподчинение приказу в военное время? – подполковник поднял глаза, и в них не было ни капли сомнения. Только холодный, прицельный расчёт. – За такие вещи, капитан, полагается трибунал.

– Военное время, товарищ подполковник, ещё не объявлено, – спокойно ответил Горелов. – А через два дня оно может наступить. Я пытаюсь этого избежать.

Комиссар Яровой хрюкнул, подавившись смешком, но смех вышел злым, рваным.

– Избежать, – повторил он, тяжело поднимаясь из-за стола. – Ты, капитан, войну собрался избежать? Может, ты ещё и с Гитлером договоришься? В Кремль тебя, знаешь, не приглашали? Там товарищ Сталин лично занимается вопросами войны и мира. Без твоей помощи, знаешь ли.

– Я не предлагаю договариваться с Гитлером, товарищ комиссар. Я предлагаю готовиться к обороне. Это разные вещи.

Яровой шагнул к нему, тяжело, грузно, как медведь. От него разило перегаром и злобой.

– Готовиться, – прошипел он. – Ты, капитан, поумней себя не считаешь? Генеральный штаб, Наркомат обороны – они, по-твоему, дураки? Они не видят, что на границе происходит? Видят. И принимают меры. А ты… ты панику сеешь. Врагу помогаешь. – Он ткнул пальцем в грудь Горелова, тяжелым, как полено. – За такие дела, капитан, в девятнадцатом году расстреливали без суда.

Горелов не отступил. Смотрел комиссару прямо в глаза, чувствуя, как где-то глубоко внутри поднимается холодная, спокойная ярость.

– В девятнадцатом году, товарищ комиссар, тоже говорили, что белые не нападут. А потом напали. И расстреливали тех, кто предупреждал.

На секунду в палатке повисла тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Яровой побагровел ещё сильнее, рот открыл, чтобы выдохнуть что-то страшное, но подполковник его опередил:

– Достаточно.

Голос был негромким, но в нём звучало железо. Яровой замер, обернулся, будто только сейчас вспомнил, кто здесь старший по званию.

– Капитан Горелов, – подполковник поднялся, одёрнул гимнастёрку, поправил орден на груди. – Ваша настойчивость… необычна. В ней есть либо предельная искренность, либо хорошо продуманная провокация. Я склоняюсь ко второму, но доказывать это сейчас – значит тратить время, которого, как вы сами утверждаете, у нас мало.

Он обошёл стол, остановился напротив Горелова. Близко. В полуметре. Глаза в глаза.

– Вы остаётесь в части. Вы остаётесь в своей должности. – Подполковник сделал паузу, давая словам осесть. – Но ваши полномочия ограничены. Вы отвечаете только за свой взвод. Никаких докладных. Никаких разговоров с личным составом других подразделений. Никаких самовольных действий. За вами установлено наблюдение. Один неверный шаг – и вы пойдёте под трибунал не как паникёр, а как вражеский агент. Вам ясно, капитан?

– Ясно, товарищ подполковник.

– Выполняйте.

Горелов козырнул, развернулся и вышел. На пороге его догнал голос подполковника, тихий, почти ласковый:

– И, капитан… надейтесь, что ваши прогнозы не сбудутся. Для вашей же пользы.

Он вернулся во взвод вечером того же дня.

Шорохов встретил его у землянки, с порога кинулся с вопросами, но Горелов только покачал головой.

– Потом. Скажи лучше, что с окопами?

– Окопы? – Шорохов опешил. – Ты вернулся из штаба, где тебя чуть не отдали под трибунал, а спрашиваешь про окопы?

– Я спрашиваю про окопы, Шорохов. Что с ними?

Рыжий вздохнул, провёл рукой по лицу.

– Ковальчук с ребятами днём ходил, смотрел. Частично осыпались. Комбат приказал не восстанавливать – сказал, самодеятельность прекратить.

– Восстановить. Ночью. Потихоньку.

– А если поймают?