Вячеслав Гот – Попаданец. Переписать 41-й — пока не стало поздно (страница 6)

– Не поймают. – Горелов посмотрел на запад, туда, где за лесом, за рекой, за линией горизонта, уже смыкалась тьма. – У них тоже ночью свои заботы.

Шорохов проследил за его взглядом, поёжился, хотя вечер был тёплый.

– Лёша… ты правда думаешь, что они придут?

– Я знаю, Шорохов. Я знаю.

Рыжий помолчал, покрутил в пальцах порожний кисет.

– А что нам делать? Когда придут?

– Драться. – Горелов повернулся к нему, и в свете заходящего солнца лицо его казалось выкованным из меди. – Драться и жить. В этом порядке.

Они стояли на краю плаца, два офицера, вглядывающиеся в сгущающуюся тьму. Где-то за спиной, в расположении части, затихал вечерний гомон, красноармейцы расходились по землянкам, кто-то уже налаживался на сон, кто-то курил у костров, перебрасываясь ленивыми фразами.

Никто не знал. Никто не ждал. Только двое у края плаца смотрели на запад и видели то, чего не видели остальные.

Следующие два дня стали для Горелова испытанием на прочность.

Он вернулся к командованию взводом, но каждый его шаг отслеживался. Сухов – негласный надзиратель – теперь не скрывался, ходил открыто, как тень, и Горелов чувствовал его присутствие постоянно, даже когда не видел. Белов появлялся реже, но взгляд особиста, тяжелый, испытующий, ловил его то у штаба, то в столовой, то на плацу во время построений.

Горелов делал вид, что ничего не замечает. Он занимался взводом – тем, что мог сделать тихо, без лишнего шума.

Ковальчук и трое бойцов ночью восстановили окопы на рубеже. Землю выбрасывали в мешки, уносили в кусты, чтобы днём комбат или комиссар не заметили свежих выбросов. Работали молча, в темноте, только лопаты глухо стучали о суглинок да изредка кто-то выдыхал сдавленное ругательство, когда корни деревьев вставали на пути.

– Товарищ капитан, – спросил Ковальчук, когда они закончили и стояли у свежевырытой траншеи, тяжело дыша, – а зачем мы это делаем? Если войны не будет?

– Будет, Ковальчук.

– А если всё-таки нет? Нас же за это…

– Если не будет – я лично выйду к комбату и скажу, что это я приказал. А вас не тронут.

Ковальчук хотел что-то сказать, но только кивнул, стиснул зубы. В темноте Горелов не видел его лица, но чувствовал: парень верит. Боится, но верит.

Вернувшись в расположение, Горелов нашёл Шорохова, который сидел у входа в землянку, курил и смотрел на звёзды.

– Слушай, – сказал рыжий, не оборачиваясь, – я сегодня в штабе был. Слышал разговор.

– Какой?

– Комбат с комиссаром говорили. Комиссар сказал, что в округ ушёл секретный циркуляр. Усилить бдительность. Проверить документы у всех, кто живёт в приграничной полосе. Арестовать подозрительных. Но при этом – не поддаваться на провокации. Не открывать огонь первыми. – Шорохов выдохнул дым, посмотрел на Горелова. – «Не поддаваться на провокации». Ты слышишь? Они даже не называют это войной. Провокация.

Горелов сел рядом, взял протянутую цигарку, затянулся. Табак был крепкий, горький, непривычный для его горла, привыкшего к лёгким сигаретам двадцать первого века.

– У них есть приказ, – сказал он. – Из Москвы. Никаких действий, которые могли бы спровоцировать Германию. Верят, что Гитлер не решится. Или надеются отсрочить.

– А ты? Ты веришь?

– Я знаю.

– Откуда? – Шорохов повернулся к нему, в глазах его горело что-то – не злость, не страх, что-то более глубокое, отчаянное. – Лёша, мы с тобой сколько лет? Финскую прошли. Я тебя знаю. Ты не паникёр. Ты не враг. Но откуда ты знаешь то, чего не знает Генштаб?

Горелов молчал. Смотрел на звёзды, которые в сорок первом были ярче, чем в его времени – чище, ближе, словно небо ещё не успело надышаться порохом.

– Доверься мне, Шорохов, – сказал он наконец. – Просто доверься.

Рыжий долго молчал. Потом вздохнул, потушил окурок о подошву сапога.

– Ладно. Доверюсь. Но если нас расстреляют за самострой – я тебя в аду найду, понял?

– Понял.

Они сидели у землянки, два командира, смотрели на звёзды и молчали. Где-то вдалеке, за рекой, ухала выпь. Сова крикнула в лесу. Мирная, спокойная ночь последнего мирного лета.

На следующее утро Горелов разыскал старшину роты – пожилого, битого жизнью сверхсрочника Миронова. Старшина ведал складом боеприпасов и хозяйственным имуществом, был человеком угрюмым, но справедливым, и авторитет его среди бойцов был выше, чем у многих офицеров.

– Миронов, – Горелов подошёл к складу, где старшина проверял накладные, – разговор есть.

– Слушаю, товарищ капитан.

– Сколько у нас боекомплекта на взвод?

Миронов поднял глаза, хмыкнул:

– По штату положено. Три боекомплекта винтовочных, два – для ручных пулемётов. Гранат – по две на брата.

– А реально?

Старшина помолчал, огляделся, понизил голос:

– По реальности – полтора. Может, два, если прижмёт. Остальное – недовоз. Всё в округ уходит, на склады. Говорят, там виднее, где боеприпасы нужны.

– А патроны для нагана? Для командирских?

– С наганом хуже. Одну обойму дали, вторую проси – не дают. Экономят.

Горелов кивнул. То, что он и ожидал. В его памяти, в учебниках по истории, были эти цифры: нехватка боеприпасов в приграничных частях, экономия, ложная уверенность, что «войны не будет».

– Слушай, Миронов. Я тебя просить не буду – ты человек военный, сам понимаешь. Но если сможешь подкинуть взводу лишних патронов… тихо, без бумаг… я буду должен.

Миронов посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

– Товарищ капитан, я служу двадцать лет. Чую, когда чем-то пахнет. – Он помолчал, постучал пальцами по ящику. – Сделаю, что смогу. Но если что – вы меня не знаете.

– Договорились.

Он ушёл от склада, чувствуя спиной взгляд старшины. В этом взгляде не было осуждения. Было понимание.

До войны оставался один день.

Горелов проснулся до рассвета, лежал на койке, слушал, как дышат спящие бойцы в соседней землянке. Ровно, спокойно, безмятежно. Они ещё не знали. Они спали последний мирный сон своей жизни.

Он вышел на улицу. Утро было тихим, туманным, редкие звёзды гасли на бледнеющем небе. Где-то в лесу запела иволга, и этот звук показался ему неестественным, почти страшным – слишком мирным для этого дня.

Он пошёл к позициям взвода, туда, где вчера ночью Ковальчук с ребятами докапывали окопы. Шёл по тропинке, знакомой до каждой кочки, и думал о тех, кого пытался спасти.

Шорохов. Рыжий, верный, надёжный. Если всё пойдёт по сценарию, который он помнил, – завтра к вечеру от взвода останется половина. А через неделю – никого. Горелов не знал, что случилось с настоящим капитаном Гореловым в той, прошлой истории. Может быть, погиб в первые часы. Может быть, попал в плен. Может быть, чудом выжил и прошёл всю войну. Но теперь – теперь он, Горелов из двадцать первого века, был в ответе за каждого из этих парней. За Шорохова, который доверился ему, не зная правды. За Ковальчука, который копал окопы в темноте, дрожа от страха, но не задавая лишних вопросов. За Миронова, который рисковал своей шкурой, подкидывая лишние патроны.

Он попытался спасти их тихо, без шума. Передать знание наверх – не вышло. Достучаться до командиров – не услышали. Теперь оставалось одно: быть рядом. Встретить удар вместе с ними. И, может быть, – может быть – суметь вывести их из этого ада живыми.

Он вышел к окопам, осмотрел их. Сделано было добротно: полный профиль, стрелковые ячейки, ниша для боеприпасов. Ковальчук постарался. Парень был толковый, когда не давил страх.

Горелов спустился в траншею, присел на корточки, провёл рукой по брустверу. Свежая земля, ещё влажная от росы. Пахло глиной, корнями, чем-то древним, первозданным – запахом земли, которую завтра будут рвать снаряды.

Он сидел в окопе, вглядывался в туманную даль, и думал о том, что изменил. В той, прошлой истории, этих окопов не было. Капитан Горелов не писал докладных, не привлекал внимания особистов, не рисковал трибуналом. Война пришла внезапно, как снег на голову, и многие погибли, не успев даже понять, что происходит.

Теперь всё было иначе. Окопы вырыты. Патроны – пусть немного, но есть. Бойцы предупреждены – не словами, но тем, как командир смотрит на запад, как проверяет оружие, как заставляет их копать там, где никто не копает.

Он изменил прошлое. Не сильно, не глобально – но изменил. И теперь, сидя в окопе за день до войны, он не знал, что это изменение принесёт. Может быть, спасёт кого-то. Может быть, наоборот – привлечёт внимание врага, ускорит удар, сделает его более точным и страшным.

Эффект бабочки.

Он был в самом начале этого эффекта, и крылья бабочки уже дрожали, готовясь сделать первый взмах.

– Товарищ капитан!

Голос Ковальчука. Горелов поднял голову: младший сержант стоял на бруствере, бледный, взволнованный.