Вячеслав Гот – Попаданец. Переписать 41-й — пока не стало поздно (страница 7)

– Что случилось?

– Там… там из штаба пришли. Велели срочно вернуться. Что-то случилось.

Горелов выбрался из окопа, отряхнул гимнастёрку. Сердце билось ровно, но где-то в груди разрастался холод – предчувствие, которое он не мог объяснить.

– Идём.

Они пошли к расположению части быстрым шагом. Ковальчук семенил рядом, поглядывая на командира, но молчал. Спросить боялся.

У штабной палатки уже стояла группа командиров. Среди них Горелов увидел Белова, комбата Соколова, комиссара Ярового. Лица у всех были напряжённые, тревожные.

– Что случилось? – спросил Горелов, подходя к Белову.

Особист взглянул на него, помолчал, потом сказал тихо, чтобы никто больше не слышал:

– Разведка донесла. Немцы на той стороне снимают пограничные столбы.

Горелов замер.

Снимают пограничные столбы.

Это было оно. Признак, который в его памяти, в книгах и мемуарах, описывался как последний предвестник. Немцы убирали ориентиры, чтобы их танки не сбились с пути в темноте. Это означало, что часы сочтены.

– Когда? – спросил он.

– Сегодня ночью, – Белов посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. – Капитан… вы были правы.

Горелов не ответил. Он смотрел на запад, туда, где за рекой, за туманом, за этой последней мирной тишиной, уже заводились моторы, уже наводились орудия, уже шептали последние молитвы солдаты, которым завтра предстояло убивать.

Он был прав. Он знал это всегда. Но сейчас, когда знание стало реальностью, когда часы, оставшиеся до конца света, можно было пересчитать по пальцам, – сейчас он почувствовал не облегчение, не торжество правоты.

Он почувствовал страх.

Страх за этих людей, стоящих рядом. За Шорохова, за Ковальчука, за Миронова, за Белова с его усталыми глазами, даже за комиссара Ярового, который смотрел на него сейчас с таким выражением, будто впервые увидел.

– Готовьте взвод, – сказал Горелов Шорохову, который подошёл сзади. – Полная боевая. Боеприпасы раздать. И… – он помолчал, подбирая слова, – скажите бойцам, чтобы были готовы. Всё. Сегодня ночью.

Шорохов кивнул, не задавая вопросов. Повернулся, чтобы идти, но Горелов остановил его:

– И, Шорохов… ты береги себя. Ладно?

Рыжий усмехнулся, но усмешка вышла кривая, натянутая.

– Постараюсь, командир. Постараюсь.

Он ушёл. Горелов остался стоять у штабной палатки, вглядываясь в запад, где за туманом уже слышался ему – или только чудился? – далёкий, нарастающий гул.

Июнь сорок первого. Последний мирный день.

Они ждали.

Все они, по обе стороны границы, ждали. Кто – с надеждой, кто – со страхом, кто – с нетерпением, кто – с отчаянием.

Но никто, никто из них не знал того, что знал он.

Никто не знал, сколько крови прольётся в следующие сутки. Никто не знал, сколько миллионов не вернутся домой за следующие четыре года.

Никто, кроме него.

И это знание было самым страшным грузом, который когда-либо лежал на плечах человека.

– Горелов, – окликнул его Белов.

Он обернулся.

– Идите к своим, – сказал особист. – И да поможет вам Бог.

– А вы, товарищ старший лейтенант? – Горелов посмотрел на него.

– Я? – Белов усмехнулся, достал папиросу, но курить не стал, только помял в пальцах. – Я буду делать свою работу. Как и вы.

Они стояли друг напротив друга – капитан, которого считали паникёром, и особист, который должен был его арестовать. И в этот последний мирный день между ними не было вражды.

Было только общее знание: завтра всё изменится.

Навсегда.

Глава 5. Тот самый день

Они пришли в 3:15.

Горелов не спал. Он сидел в окопе на передовой, привалившись спиной к сырой стене, и смотрел на восток, где небо начинало светлеть той предрассветной, молочной белизной, которая всегда казалась ему обманчиво-мирной. Наган лежал на бруствере справа, под рукой. Пальцы то сжимались, то разжимались – непроизвольно, помимо воли.

Рядом, в двух шагах, приткнулся Шорохов. Рыжий дремал, но чутко – как волк, готовый вскочить в любой момент. Дальше, по траншее, рассредоточились бойцы взвода. Ковальчук – у пулемёта, побелевшие костяшки пальцев сжимают рукоятку. Миронов – чуть в стороне, с ящиком патронов, который он «позаимствовал» со склада, рискуя трибуналом.

Горелов посмотрел на часы. Командирские, тяжёлые, с светящимся циферблатом. 3:12.

«В той истории, – думал он, – артподготовка началась в 3:15. По всей границе. От Балтики до Черного моря. Тысячи орудий. И авиация – удар по аэродромам. Через час немцы форсируют Буг. К полудню танки Гудериана будут в тридцати километрах восточнее».

3:13.

Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то в лесу, на той стороне, кричит ночная птица. Иволга. Или сова. Горелов не различал.

3:14.

Он перевёл взгляд на запад. Там, за рекой, за линией деревьев, за туманной дымкой, всё было тихо. Слишком тихо. Тишина, в которой пряталась смерть.

3:15.

Ничего не произошло.

Горелов замер. Сердце сделало удар, другой, третий. Тишина. Птица крикнула снова. Шорохов пошевелился во сне, пробормотал что-то неразборчивое.

3:16.

3:17.

Ничего.

«Неужели? – мелькнула безумная, отчаянная надежда. – Неужели я ошибся? Неужели всё-таки не…»

Земля ушла из-под ног.

Удар был такой силы, что Горелова подбросило на бруствере, швырнуло обратно в траншею, оглушило, ослепило. Взрыв – не один, сотни, тысячи взрывов, слившихся в один непрерывный, всепоглощающий рёв. Снаряды рвались на позициях, за позициями, в тылу, где-то далеко, где, казалось бы, не могло быть никаких целей.

– Воздух! – заорал кто-то рядом, и голос этот потонул в грохоте.

Небо над головой расчертили чёрные кресты. «Юнкерсы». Десятки, сотни – они шли на восток, волна за волной, и бомбы падали с них, как чёрный град, разнося в щепки деревянные постройки, вздымая фонтаны земли, огня, металла.

Горелов вжался в дно траншеи, чувствуя, как вибрирует земля, как сыплется песок с бруствера, как кричат люди – кричат не от боли, от ужаса, от непонимания того, что происходит.

– В укрытия! – заорал он, поднимаясь на колени. – В укрытия, мать вашу! Не высовываться!

Шорохов был рядом – бледный, с расширенными зрачками, но спокойный. Профессионал.

– Взвод! – крикнул он, перекрывая грохот. – Лежать! Огонь не открывать! Ждать!

Горелов выглянул из траншеи.