Вячеслав Гот – Попаданец. Переписать 41-й — пока не стало поздно (страница 4)

Он вышел.

Горелов остался один.

Приказ об усилении бдительности пришёл на следующий день.

Формулировка была красивой, партийно-выверенной: «В связи с участившимися провокационными слухами о возможности военного конфликта с Германией, распространяемыми вражеской агентурой, приказываю командирам всех степеней усилить политико-воспитательную работу среди личного состава. Разговоры о войне считать паникёрством и пораженчеством. Виновных привлекать к ответственности».

Комбат Соколов зачитал приказ на вечернем построении. Горелов стоял в строю, слушал и чувствовал на себе взгляды. Красноармейцы смотрели на него. Кто – с любопытством, кто – с осуждением, кто – с непонятной, тревожной жалостью.

– …особое внимание обратить на командиров, допустивших высказывания, не соответствующие официальной позиции Наркомата обороны, – Соколов на секунду задержал взгляд на Горелове. – Такие командиры будут отстранены от должности и преданы суду военного трибунала.

После построения к Горелову подошёл Ковальчук. Младший сержант был бледен, губы подрагивали.

– Товарищ капитан… это правда, что вас под трибунал?

– Нет, Ковальчук. Пока нет.

– А вы… вы же правду говорили? Про войну?

Горелов положил руку на плечо парня. Плечо было узкое, по-мальчишески худое.

– Слушай меня, Ковальчук. Через несколько дней может начаться такое… ты даже представить себе не можешь. Окопы, которые вы рыли – не бросайте их. Снаряды, что я просил подвезти – если подвезут, берегите. И ещё… когда начнётся, не слушай никого, кто будет кричать «назад». Дерись. Понял?

Ковальчук кивнул, часто-часто, как заведённый. В глазах его стоял страх, но был в этом страхе и какой-то отблеск решимости.

– Понял, товарищ капитан.

– Иди.

Парень убежал. Горелов проводил его взглядом и увидел Шорохова, который стоял у штабной палатки, курил и смотрел на командира с той самой жалостью, которую Горелов так не хотел видеть.

Надзор установили быстро и профессионально.

На второй день после приказа Горелов заметил, что его передвижения по расположению части стали отслеживаться. Не грубо, не навязчиво – но у человека, прошедшего школу разведки (пусть и в другом веке), глаз намётан. Красноармеец Сухов, тихий, незаметный парень из соседнего взвода, вдруг стал появляться везде, где бывал Горелов. В столовой – через три человека от него. У штаба – с газетой в руках, делая вид, что читает. Даже у отхожего места – с неизменной цигаркой, притворяясь, что просто курит.

Кроме того, пропал доступ к картам. Капитан Гавриленко, ещё вчера сговорчивый и добродушный, сегодня встретил Горелова у штаба с каменным лицом:

– Извини, капитан. Приказ комбата: оперативные документы посторонним не выдавать.

– Я не посторонний. Я командир взвода этого полка.

– Ты отстранён от командования. Так что извини. – Гавриленко виновато отвёл глаза. – Ты это… не обижайся. У меня семья, двое детей. Я не могу рисковать.

Горелов кивнул. Не обижаться. Легко сказать.

Вернувшись в землянку, он сел на койку и уставился в потолок. До войны – четыре дня. Он отрезан от управления взводом, от информации, от возможности что-либо изменить. За ним следят. И любое неосторожное движение – и не трибунала даже, а пуля в затылок в ближайшем лесу.

«Что я могу сделать? – думал он. – Сбежать? Куда? К немцам? Стать предателем, чтобы потом, через семьдесят лет, мои потомки плевались при упоминании моей фамилии? Нет. Остаться? И ждать, пока меня арестуют за «паникёрство» за три дня до того, как немецкие бомбы разнесут этот штаб к чёртовой матери?»

Выхода не было.

Или был?

Он вспомнил слова, которые когда-то прочитал в книге по теории управления сложными системами: «Если вы не можете изменить систему изнутри – измените контекст, в котором она принимает решения».

Что, если он пытался влиять не на тех? Командование дивизии, штаб округа – они слишком далеко, слишком закостенели в своей уверенности, что «войны не будет». Но есть люди, которые находятся ближе. Люди, которые тоже чувствуют тревогу, но боятся сказать. Люди, которые могут поверить ему, потому что видят то же, что и он.

Шорохов. Ковальчук. Несколько сержантов из соседних взводов. Может быть, комбат? Соколов – мужик бывалый, прошедший гражданскую, нюхавший порох. Может, он поверит не бумажкам, а глазам?

Горелов встал, прошёлся по землянке, меряя шагами тесное пространство. Три метра в длину, два в ширину. Камера. Уютная такая камера, обитая досками.

Он подошёл к маленькому окну, выходящему на плац. Солнце клонилось к закату, длинные тени ложились на утрамбованную землю. Где-то вдалеке, за рекой, угадывалась чужая сторона. Тихая. Спокойная. Обманчивая.

«Они уже там, – подумал Горелов. – Тысячи танков, сотни тысяч солдат. Ждут. Смотрят на часы. Сверяют стрелки. – Он провёл рукой по лицу, чувствуя колючую щетину, которой не брился уже два дня. – А я здесь. Смотрю на них. И ничего не могу сделать».

В дверь постучали.

– Войдите.

Вошел Белов. Особист выглядел усталым, под глазами залегли тёмные круги, гимнастёрка мятая, будто спал в ней.

– Капитан, – сказал он без приветствия. – Я пришёл поговорить.

– О чём?

– О вашей записке. – Белов сел на табурет, поставил планшет на колени. – Я перечитал её. Несколько раз. И знаете, что я заметил?

– Что?

– В ней нет ничего паникёрского. Сухой анализ. Факты. Логика. Если бы я не знал, что это писал командир взвода разведки, я бы подумал, что это докладная из штаба корпуса.

Горелов молчал, ожидая продолжения.

– Я проверил ваши данные, – Белов говорил тихо, будто боялся, что его услышат за стенами землянки. – Перемещение немецких частей, строительство складов, эвакуация немецкого населения. Всё это подтверждается агентурными сводками. Всё это есть в секретных докладах, которые уходят в Москву. Но там, – он поднял палец к потолку, – там это называют «ложной тревогой» и «провокацией». А вы, капитан, просто собрали факты воедино и сделали вывод.

– И за это меня хотят судить.

– За это вас хотят судить, да. – Белов помолчал, достал папиросу, но закуривать не стал, только помял в пальцах. – Я хочу спросить вас, Горелов. Вы действительно верите, что нападение будет в ближайшие дни?

– Верю.

– Почему?

– Потому что другого времени у них нет. Весна закончилась, распутица прошла. Летом – самое удобное время для блицкрига. Если они не нападут в июне – будут ждать до следующего года. А к следующему году мы станем сильнее. Гитлер этого не допустит.

Белов слушал, не перебивая. Когда Горелов закончил, особист медленно кивнул.

– Я доложу о нашем разговоре в округ, – сказал он. – Но я не обещаю, что это вам поможет. Там… – он поморщился, подбирая слова, – там сейчас другая логика. Политическая.

– Я знаю.

– Вы знаете, – Белов посмотрел на Горелова странным, пристальным взглядом. – Капитан, вы вообще много знаете. Иногда мне кажется, что вы знаете больше, чем положено знать командиру взвода.

– Разведка, товарищ старший лейтенант. Учит думать.

– Учит, – Белов встал, одёрнул гимнастёрку. – Ладно. Я пойду. Вы… вы держитесь, капитан. И по возможности – не делайте глупостей.

Он вышел, оставив после себя запах табака и недосказанности.

Горелов остался один.

Три дня до войны.

Он подошёл к окну, посмотрел на закатное небо. Багровое, тревожное – такое, каким его рисуют на картинах перед битвами. Может быть, это просто игра света. А может быть, предзнаменование.

«Три дня, – подумал он. – Три дня, чтобы что-то изменить. Или хотя бы попытаться».

Он знал, что попытка может стоить ему жизни. Но молчать, зная, что через семьдесят два часа начнётся ад – этого он сделать не мог. Даже если его назовут паникёром. Даже если посадят. Даже если расстреляют.

Потому что он был не просто капитаном Гореловым, отстранённым от командования взводом. Он был человеком, который знал.

И это знание было не проклятием. Это был долг.

Он вернулся к столу, достал из вещмешка чистый лист бумаги, обломок карандаша.

«Товарищу командиру дивизии, – начал он писать. – Категорически настаиваю на немедленном приведении частей в полную боевую готовность…»

Он знал, что эту записку, скорее всего, прочитает Белов. Или комиссар. Или подполковник из штаба. И что после этого его, вероятно, арестуют.