Вячеслав Гот – Попаданец. Переписать 41-й — пока не стало поздно (страница 3)

– Приказа нет. Но обстановка на границе…

– Обстановка на границе, – перебил комиссар, повышая голос, – под контролем. Политбюро, товарищ капитан, знает лучше вас, когда и с кем нам воевать. А вы – выполняйте приказы. Ваш взвод несёт службу по расписанию. Никакой самодеятельности. Всё, разговор окончен.

Он развернулся и ушёл, тяжёлый, громоздкий, оставив после себя запах дешёвого табака и безнадёжности.

Шорохов, наблюдавший эту сцену со стороны, подошёл к Горелову, тихо спросил:

– Комбата подключать будем? Он мужик нормальный, может, поддержит.

– Не поддержит. – Горелов смотрел вслед комиссару. – Скажет то же самое. И будет прав по уставу.

– А ты? Ты откуда всё это знаешь? – Шорохов впервые позволил себе вопрос, выходящий за рамки субординации. – Про войну, про сроки? Это ж не из газет.

Горелов посмотрел на рыжего. Хороший мужик. Надёжный. Но правду сказать нельзя – не поймёт. Или поймёт, но тогда потащит за собой в пропасть.

– Чувствую, Шорохов. Нутром чую. Как перед финской чуял.

Шорохов хмыкнул, покачал головой, но спорить не стал.

Вечером, после отбоя, Горелов сидел в землянке над картой, которую удалось раздобыть в штабе. Капитан Гавриленко, дежуривший в тот день, оказался сговорчивым: дал посмотреть «для сверки маршрутов» оперативную карту полосы обороны дивизии. Горелов смотрел на неё и понимал: всё, что он помнил из исторических источников, здесь, на этой бумаге, превращалось в кошмарную реальность.

Дивизия стояла прямо на пути 2-й танковой группы Гудериана. Три моторизованных корпуса, тысяча танков, авиация, артиллерия – всё это должно было обрушиться на позиции, которые даже по карте выглядели слабо укреплёнными. Доты – недостроенные, ДЗОТы – без прикрытия, артиллерия – без боеприпасов полного комплекта.

«Если они ударят здесь, – думал Горелов, водя пальцем по карте, – дивизия будет раздавлена за сутки. Может быть, за двое. Котла даже не будет – просто мясорубка».

Он взял карандаш, начал набрасывать на чистом листе бумаги свои соображения. Не как командир взвода, а как аналитик из будущего, для которого эта война была пройдена, просчитана, разобрана на молекулы.

«Докладная записка командованию дивизии», – вывел он крупными буквами.

Писал быстро, чётко, без лишних эмоций. Только факты. Перемещение немецких частей, известные из разведсводок. Анализ дислокации складов и аэродромов. Прогноз направления главного удара. Вывод: нападение вероятно в период с 20 по 25 июня. Предлагаемые меры: привести части в полную боевую готовность, рассредоточить авиацию, вывести войска из казарм в полевые лагеря, занять оборонительные рубежи.

Ни слова о будущем. Ни слова о том, что он «знает». Только сухой, рациональный анализ.

Закончил в час ночи. Перечитал, поправил несколько формулировок. В конце приписал: «Прошу довести до сведения командования дивизии и штаба округа».

На рассвете он передал записку через связного в штаб. И стал ждать.

Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал. Уже к обеду в расположение взвода нагрянула целая делегация: комбат майор Соколов, комиссар Яровой, Белов и незнакомый подполковник из штаба дивизии – высокий, сухой, с орденом Красной Звезды на гимнастёрке и лицом человека, привыкшего подписывать приговоры.

– Капитан Горелов, – подполковник даже не представился, говорил холодно, чеканя слова, – вы автор этой записки?

– Так точно.

– Вы осознаёте, что изложенные в ней сведения не соответствуют официальной позиции Наркомата обороны и Генерального штаба?

– Я изложил свой анализ обстановки, товарищ подполковник. Официальная позиция может не учитывать все факторы.

– Не учитывает, – подполковник усмехнулся, но усмешка вышла неприятной, оскалистой. – Капитан, вы, конечно, герой финской кампании, имеете ранения и награды. Но это не даёт вам права распространять панические слухи среди личного состава. В вашей записке, – он развернул листы, которые держал в руке, – говорится о точных сроках нападения. Откуда вам это известно?

– Анализ разведданных…

– Анализ разведданных, – перебил подполковник. – А вы знаете, капитан, что подобный «анализ» стопроцентно совпадает с данными, которые сейчас вбрасывает немецкая разведка через агентуру? Вы знаете, что такие слухи – часть спланированной дезинформационной кампании?

Горелов молчал. Он знал. В его времени об этом писали десятки книг. Но сказать об этом сейчас – означало подписать себе приговор.

– Вы не ответили, капитан, – подполковник подался вперёд. – Откуда у вас такая уверенность?

– Я рискнул предположить, товарищ подполковник. На основе фактов, доступных каждому разведчику.

– Предположить, – подполковник свернул записку, сунул её в карман. – Ваше предположение, капитан, расходится с линией партии. А в военное время, которого, надеюсь, не будет, такие расхождения называются вредительством. – Он помолчал, глядя на Горелова с холодным, оценивающим интересом. – Я докладываю о вас в округ. До особого распоряжения – остаётесь в должности, но отстраняетесь от командования взводом. Принимайте дела лейтенанту Шорохову. Вам, капитан, нужно… отдохнуть.

– Есть, – Горелов щёлкнул каблуками, чувствуя, как внутри всё обрывается.

Они ушли. Остался только Белов. Особист задержался у порога, посмотрел на Горелова странным, почти сочувственным взглядом.

– Зря вы это затеяли, капитан, – тихо сказал он. – Я же вас предупреждал.

– А если я прав?

Белов помолчал. Достал папиросу, но закуривать не стал, только помял её в пальцах.

– Если вы правы, – сказал он наконец, – то у нас всех будут проблемы гораздо больше, чем ваше отстранение. Но, капитан… я надеюсь, что вы неправы.

Он вышел.

Горелов остался один. Сел на койку, уставился в одну точку.

Знание – это не сила. Это приговор.

Он попытался предупредить. Ему не поверили. Более того – его записали если не во враги, то в ненадёжные. В паникёры. В потенциальных вредителей.

Но хуже всего было другое. Когда подполковник из штаба свернул его записку и сунул в карман, Горелов вдруг с ужасающей отчётливостью понял: он уже изменил историю. В той, прошлой, истории капитан Горелов, чьё тело он теперь занимал, не писал никаких записок. Не поднимал панику. Не привлекал внимания особистов. Он просто делал свою работу, а через неделю, возможно, погиб где-то на рубежах обороны, как тысячи других.

Теперь же всё пошло иначе. Его фамилия – на особом контроле. За ним следят. Его действия анализируют. И если вдруг, вопреки всему, война начнётся – его первый шаг станет не спасением, а уликой. «Паникёр, сеявший пораженческие настроения. Провокатор, пытавшийся дезорганизовать командование. Возможно, вражеский агент».

Он изменил прошлое. И это изменение могло стоить ему не только свободы, но и жизни.

«Эффект бабочки, – горько подумал Горелов. – По-советски. Размах крыльев – и ты уже в камере смертников».

За окном землянки занимался рассвет. Пятое утро до войны.

Осталось пять дней.

Глава 3. Цена голоса

Донесение ушло наверх.

Горелов узнал об этом не от Белова и не от комбата – ему сообщил Шорохов, вернувшийся из штаба дивизии с вечерней сводкой. Рыжий был мрачнее тучи, гимнастёрка взмокла под мышками, хотя вечер стоял сухой и тёплый.

– Твоя записка, – сказал он, кидая на стол планшет. – Её отправили в округ. По телеграфу. Вместе с характеристикой на тебя.

Горелов отложил книжку – старую, зачитанную «Как закалялась сталь», найденную в избяной библиотеке местного учителя. Он пытался читать, чтобы не думать, но строки расплывались перед глазами.

– Кто писал характеристику?

– Комиссар. И Белов добавил. – Шорохов сел напротив, понизил голос, хотя в землянке никого, кроме них, не было. – Слушай, Лёша… ты бы сейчас тихо сидел. Очень тихо. Я в штабе такое слышал…

– Что слышал?

– Яровой сказал подполковнику: «Капитан Горелов либо сумасшедший, либо враг. В любом случае, от командования его надо отстранить, а там видно будет». А Белов… Белов сказал, что будет за тобой наблюдать. Что, если нападения не будет через неделю – вопрос будет решаться на особом совещании.

Горелов закрыл глаза.

Он знал, что так будет. Знал ещё тогда, когда брал в руки карандаш. Но он не мог не написать. Не попытаться. Потому что если бы он промолчал, а через пять дней началась бы война – он бы не простил себе этого никогда. Даже если никто бы не узнал, что он знал.

– А если нападение будет? – спросил он тихо.

Шорохов усмехнулся, но усмешка вышла кривая, нервная.

– Если будет – ты станешь героем. Или мучеником. Смотря сколько нас там останется. – Он помолчал, постучал пальцами по столу. – Лёша, откуда ты всё это взял? Я же вижу – ты не врёшь. Ты реально знаешь. Но откуда?

Горелов посмотрел на рыжего долгим, тяжёлым взглядом. Хороший мужик. Из тех, кто прикроет спиной, не раздумывая. Но правду сказать нельзя. Слишком страшно. Слишком безумно.

– У меня был источник, – сказал он наконец. – В прошлом. В финскую. Старый финн, коммерсант. Он говорил, что немцы готовятся. Говорил, что сроки известны. Я тогда не поверил. А теперь… теперь вижу, что он был прав.

Легенда. Слабая, дырявая, но хоть какая-то. Шорохов – не особист, он не будет копать глубоко. Ему достаточно правдоподобной версии.

– Финн, значит, – рыжий покачал головой. – Ну, финн так финн. – Он встал, потянулся, хрустнув позвоночником. – Ладно. Я пойду, людей проверю. Ты это… не дергайся пока. Сиди тихо.