Вячеслав Гот – Попаданец. Переписать 41-й — пока не стало поздно (страница 2)
Его назовут паникёром. Или провокатором. Или, что хуже, – врагом.
Но он должен был попытаться.
Потому что он знал, как начнётся война.
И он знал, сколько миллионов не вернутся домой.
– Шорохов, – сказал он, беря с табурета пилотку, – а что вчера, говоришь, из штаба приезжали? Кто именно?
– Старший лейтенант Белов. Особист. – Рыжий поморщился, будто лимон разжевал. – Тебя спрашивал. Обещал зайти сегодня, когда очухаешься.
Горелов замер.
Особист.
НКВД.
Уже здесь. Уже интересуется. Уже – до того, как он успел сделать хоть один шаг.
«Знание – это не сила, – подумал он, глядя на свои чужие руки, сжимающие пилотку. – Это приговор».
– Передай, что я на месте, – сказал он ровно. – Буду ждать.
А сам подумал: «У меня есть неделя. Может быть, меньше. Надо успеть».
Он вышел из землянки, и солнечный свет ударил в лицо, слепящий, летний, такой несовместимый с мыслью о войне, что на секунду захотелось поверить: всё это – бред, лихорадка, последствия контузии.
Но запах полыни, запах пыли, запах близкой реки – Буг пах иначе, чем все реки его времени, – и голоса красноармейцев, перекликающихся у штабной палатки, были реальнее реальности.
Он стоял в сорок первом.
За шесть дней до конца света.
И он не знал, сможет ли остановить его.
Но он знал точно: он попробует.
Даже если это будет стоить ему жизни.
Снова.
Глава 2. Эффект бабочки по-советски
Особист Белов оказался не таким, каким Горелов представлял сотрудников НКВД. Ни кожаной тужурки, ни холодного, пронизывающего взгляда, ни привычки говорить сквозь зубы. Перед ним стоял невысокий, щуплый человек лет сорока, в обычной командирской гимнастёрке, с усталым, испитым лицом и близоруко прищуренными глазами. Больше всего он походил на сельского учителя, которого загнали в военную форму и заставили носить оружие.
– Садитесь, капитан, – Белов кивнул на табурет, сам устроился напротив, положив на колени потрёпанный планшет. – Как самочувствие?
– Нормально, товарищ старший лейтенант.
– Мне доложили, вы на учениях сознание потеряли. Причины?
Горелов помедлил. В голове лихорадочно прокручивались варианты. Сказать правду? Сказать, что его, человека из двадцать первого века, каким-то чудом закинуло в тело капитана РККА, и он знает будущее? Звучало как бред даже для него самого. Белов – прагматик, прошедший финскую, нюхавший порох. Такие признания отправляют не в санчасть, а в подвал.
– Переутомление, товарищ старший лейтенант. Последние дни много работы.
– Много работы, – Белов повторил слова медленно, будто пробуя их на вкус. – Это хорошо. Работать надо. – Он раскрыл планшет, достал несколько исписанных убористым почерком листов. – Капитан Горелов, вы вчера, перед тем как потерять сознание, говорили с красноармейцами из своего взвода. Говорили о возможности войны. Я правильно излагаю факты?
Горелов внутренне напрягся. Уже донесли. Конечно, донесли. В армии, особенно в приграничной, каждое слово на виду.
– Разговоры были. В курилке.
– И что именно вы говорили?
– Говорил, что обстановка на границе тревожная. Что немецкие части подтягиваются к Бугу. Что надо быть готовыми.
Белов слушал, не перебивая, с тем же усталым, ничего не выражающим лицом. Когда Горелов закончил, особист помолчал, покрутил в пальцах карандаш.
– Капитан, вы человек опытный. Финскую прошли. Должны понимать: разговоры о войне в частях, дислоцированных в приграничной полосе, – это не просто разговоры. Это паника. А паника – это дисциплинарное преступление.
– Я не сею панику, товарищ старший лейтенант. Я готовлю личный состав к реальной угрозе.
– Реальной угрозе, – Белов отложил карандаш, посмотрел прямо в глаза. – Вы располагаете данными, которых нет у Генерального штаба? Вы, капитан, командир взвода разведки, имеете информацию, которая неизвестна в Москве?
Горелов понял: момент настал. Сейчас или никогда.
– У меня есть основания полагать, что нападение Германии произойдёт в ближайшие дни. Ориентировочно – в конце третьей декады июня.
Тишина повисла в маленькой комнате, тяжёлая, как свинцовое одеяло. Белов не изменился в лице, не побледнел, не схватился за сердце. Он просто смотрел, и в этом взгляде было что-то такое, отчего у Горелова похолодело под ложечкой.
– Конкретнее, – тихо сказал особист.
– Нападение будет внезапным, без объявления войны. Авиация нанесёт удары по аэродромам, узлам связи, складам горючего. Танковые дивизии пойдут тремя основными направлениями: на Ленинград, Москву и Киев. Основной удар – группа армий «Центр», через Брест на Минск, Смоленск. В первые недели – окружение наших армий под Белостоком и Волковыском.
Белов слушал. Ни одного жеста, ни одной эмоции. Когда Горелов закончил, особист медленно достал из кармана гимнастёрки папиросу, закурил, не предложив капитану.
– Откуда такие подробности, Горелов?
– Анализ разведданных. Сопоставление фактов. Перемещение немецких частей, строительство складов в приграничной полосе, эвакуация немецкого населения из приграничья…
– Всё это известно в штабе округа. – Белов выпустил струю дыма в потолок. – И на основе этих общеизвестных фактов вы делаете вывод о точной дате, направлениях ударов и планах окружения? Вы, капитан, или гений стратегического предвидения, или…
Он не договорил. Но Горелов услышал недосказанное. Или вражеский агент, снабжённый дезинформацией.
– Я не прошу верить мне на слово, товарищ старший лейтенант. Я прошу передать мои соображения выше. В штаб дивизии. В округ.
– Соображения, – Белов усмехнулся, впервые проявив что-то человеческое. – Горелов, вы понимаете, что если я сейчас пойду к командиру дивизии и скажу: «Капитан Горелов утверждает, что Германия нападёт через неделю», – что будет?
– Меня объявят паникёром.
– Вас объявят провокатором. – Белов погасил папиросу о подошву сапога. – В Москве сейчас считают, что Гитлер не решится на войну на два фронта. Что любые слухи о нападении – это английская провокация, толкающая нас к конфликту. Вы вчерашнюю сводку Совинформбюро читали? «Никаких признаков обострения обстановки». И тут вдруг капитан с точностью до декады называет дату вторжения.
– А если я прав?
– Если вы правы, – Белов встал, одёрнул гимнастёрку, – то через неделю мы это узнаем. А до тех пор, капитан, я рекомендую вам сосредоточиться на прямых обязанностях. Разговоры о войне прекратить. Ведите себя тихо. Понятно?
– Понятно.
– Выполняйте.
Белов вышел, оставив после себя запах махорки и тяжёлое, липкое чувство безысходности.
До нападения оставалось шесть дней.
Горелов ходил по расположению части, смотрел на людей и понимал: они не верят. Не могут поверить. Слишком страшно, слишком нелепо, слишком безумно – война с Германией, с которой заключён пакт о ненападении, с которой торгуют, обмениваются делегациями, поют на приграничных встречах «Катюшу» и «Хорста Весселя».
Красноармейцы в его взводе – молодые, в основном из крестьян и рабочих – смотрели на командира с недоумением. Обычно спокойный, немногословный капитан вдруг стал требовать усиленных тренировок, проверять наличие боеприпасов, заставлять их окапываться там, где, по его словам, «через несколько дней будет линия обороны».
– Товарищ капитан, – робко спросил младший сержант Ковальчук, высокий, нескладный парень с трогательно-детским румянцем на щеках, – а чего мы так усиленно окопы роем? Вроде ж не война.
– Скоро будет война, Ковальчук. – Горелов говорил сухо, командирским тоном, не допускающим возражений. – И эти окопы спасут тебе жизнь. Рой.
Ковальчук копал. Остальные – тоже. Но в их глазах читалось сомнение. И когда в середине дня в расположение взвода наведался полковой комиссар Яровой, человек грузный, краснолицый, с голосом, привыкшим перекрывать артиллерийскую канонаду, сомнения эти быстро обрели форму доклада.
– Капитан Горелов, – комиссар говорил громко, нарочито официально, чтобы слышали бойцы, – мне докладывают, что вы проводите среди личного составы пораженческие разговоры. Сеете панику. Обустраиваете оборону в тылу, хотя приказа на это не было.
– Товарищ комиссар, я готовлю взвод к обороне. Никаких пораженческих разговоров не веду.
– Не ведёте? – Яровой подошёл вплотную, дыша перегаром – после обеда комиссар любил заглянуть в столовую не только ради контроля. – А что это за окопы? Приказ из штаба дивизии есть?