Вячеслав Гот – Попаданец. Хранитель тайны тамплиеров (страница 8)

Ничего. Только белый шум и темнота.

Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Чужие руки. В шрамах, мозолях, с кожаным кольцом на безымянном.

– Твое тело, – сказал он вслух человеку, который был до него. – Твоя жизнь. Твоя смерть. Я не знаю, кто ты. Но я постараюсь не уронить твою честь.

Он не знал, слышит ли его кто-то. Но слова, произнесенные вслух, придали ему сил.

Он вернулся в камеру, лег на нары и закрыл глаза. Завтра – тренировки. Завтра – новая жизнь. Завтра он начнет учиться выживать в этом мире, где за знания убивают, а за правду – сжигают.

Свинцовый предмет, который магистр забрал у него перед молитвой, лежал теперь неизвестно где. Но Максим чувствовал его присутствие. Теплый, живой металл пульсировал где-то в глубине крепости, и эта пульсация отдавалась в его висках, в его груди, в его чужом, но таком близком сердце.

Он заснул под этот ритм. Под ритм, который не принадлежал этому времени. Под ритм, который привел его сюда.

И во сне он снова увидел город из стекла и металла, пронзающий небо. И существа с черными глазами, которые смотрели на него и ждали.

«Ты – первый, кто услышал», – повторили они. «Не будь последним».

Глава 5. Глаза, которые видят слишком много

Тренировки начались на третий день.

Первый день после прибытия в крепость Максим провел в забытьи – сказались многочасовой переход, жара и не до конца зажившая рана. Он спал почти сутки, просыпаясь только затем, чтобы сделать глоток воды и снова провалиться в тяжелый, без снов, сон.

На второй день его заставили мыться.

Бань в крепости не было – тамплиеры считали излишеством даже горячую воду, если только она не требовалась для лечения ран. Вместо этого – деревянная кадка с холодной водой во внутреннем дворе, куда Максима привел Луи.

– Раздевайся, – сказал рыжий тамплиер, кивнув на кадку.

Максим заколебался. Чужое тело, которое он носил уже несколько дней, все еще казалось ему не своим – чужие шрамы, чужие мышцы, чужая кожа. Раздеться при постороннем значило признать это окончательно, бесповоротно.

– Стесняешься? – Луи усмехнулся. – Здесь все мужчины. И все видели друг друга голыми. Это не грех.

Максим снял тунику, затем штаны. Холодный утренний воздух обжег кожу, покрыл ее мурашками. Луи присвистнул.

– Неплохо тебя отделали.

Максим посмотрел на свое тело. Он уже знал, что оно в шрамах, но сейчас, при свете дня, масштаб повреждений поражал. Левый бок пересекал длинный, уже затягивающийся рубец – след от удара, едва не ставшего смертельным. На груди – несколько мелких, похожих на следы от ожогов. На спине – то, что он не мог увидеть, но чувствовал: глубокие, рваные шрамы, похожие на следы от плети.

Кто был этот человек, чье тело он занял? Раб? Воин? Беглый каторжник?

– Не помнишь, откуда это? – спросил Луи, кивнув на спину.

– Не помню, – соврал Максим.

Он вошел в кадку. Вода была ледяной, и у него перехватило дыхание. Но вместе с холодом пришла странная ясность – тело, привыкшее к боли и лишениям, отвечало на холод не страхом, а благодарностью.

Луи подал ему кусок грубой ткани и горшок с чем-то, напоминающим мыло, но пахнущим золой и жиром.

– Мойся. И не трать воду. В крепости каждый глоток на счету.

Максим мылся молча, чувствуя, как грязь отходит от кожи, оставляя ее чистой, но еще более чужой. Когда он вышел из кадки, Луи бросил ему сухую тряпку и новую одежду – такую же, как раньше, серую, грубую, но чистую.

– Теперь – к брату-лекарю, – сказал Луи. – Магистр приказал проверить твою рану.

Брат-лекарь, которого звали брат Бернар, оказался тем самым сухим стариком, который обрабатывал рану Максима в первый день. Его келья находилась рядом с лазаретом – небольшой комнатой с тремя койками, двумя из которых, судя по всему, давно не пользовались.

– Садись, – сказал Бернар, указав на табурет.

Максим сел. Старик осмотрел рану, ощупал края, заставил глубоко вздохнуть и покашлять.

– Заживает, – сказал он. – Господь милостив к тебе. Еще бы палец в сторону – и задел бы печень. Тогда никакие травы не помогли бы.

– Вы знаете анатомию? – спросил Максим, и тут же пожалел об этом.

Глаза брата Бернара сузились.

– Анатомию? – переспросил он. – Ты говоришь как врач. Или как тот, кто учился в Салерно.

– Я не учился в Салерно, – сказал Максим, пытаясь замять разговор.

– Я и не говорю, что учился. – Бернар начал накладывать свежую повязку, пропитанную чем-то горьким и пахучим. – Но ты знаешь слово, которого простые люди не знают. Ты знаешь, что печень – это орган, а не просто место, где живет душа, как считают некоторые.

Максим промолчал. Он уже понял, что каждое лишнее слово здесь – как камень, брошенный в спокойную воду. Круги расходятся, и остановить их нельзя.

– Не бойся, – сказал Бернар, заметив его напряжение. – Я не доносчик. Но я старый человек и многое повидал. Ты не похож ни на крестьянина, ни на купца, ни на рыцаря. Ты похож на человека, который видел то, чего не видели другие. И знаешь то, чего другие не знают.

Он затянул повязку и посмотрел Максиму в глаза.

– Будь осторожен, парень. В ордене знания ценятся. Но те, кто знает слишком много, часто умирают молодыми.

На третий день начались тренировки.

Луи разбудил его затемно, как и в день отъезда из первой крепости, но теперь в этом не было неожиданности. Максим уже научился вставать быстро – чужое тело просыпалось легко, словно привыкло к ранним подъемам.

Во дворе уже собирались рыцари. Их было человек двадцать – те, кто не был на страже, не в дозоре, не в молитве. Они строились в шеренги, и Максим заметил, как изменились их лица. Молитва делала их сосредоточенными, но тренировка делала их… счастливыми. Впервые за эти дни он увидел на лицах тамплиеров нечто похожее на радость.

– Сегодня – работа с мечом, – объявил Арно де Шалон, который руководил тренировкой. – Брат Луи, ты будешь заниматься с новым.

Луи кивнул и подвел Максима к стойке с деревянными мечами. Они были тяжелыми, грубо выточенными, но по форме и балансу точно повторяли настоящие.

– Держи, – Луи бросил ему один.

Максим поймал меч и едва не уронил. Деревяшка оказалась тяжелее, чем он предполагал – килограммов пять, не меньше. Он взял рукоять обеими руками, как когда-то видел в фильмах, и замер в ожидании.

– Так держат меч мясники, – сказал Луи беззлобно. – Или дровосеки. Меч – это продолжение руки. Не бей им – живи им.

Он встал напротив, держа свой меч в одной руке, легко, как трость.

– Попробуй ударить.

Максим замахнулся. Удар вышел неуклюжим, медленным, и Луи отбил его без видимого усилия, даже не сдвинувшись с места.

– Снова.

Максим ударил снова. И снова. И снова. Луи отбивал все удары, не напрягаясь, и его лицо оставалось спокойным, даже скучающим.

– Ты никогда не держал оружия, – сказал он после десятой неудачной попытки. – Не в этой жизни. И не в прошлой. Кто же ты тогда?

– Я уже говорил, – ответил Максим, тяжело дыша. – Я аналитик. Я работал с числами. С деньгами.

– С числами, – Луи покачал головой. – И что, числа учат тебя, как держать меч?

– Нет. Но они учат меня смотреть. Видеть то, что не видят другие.

Луи усмехнулся.

– И что же ты видишь сейчас?

Максим остановился, переводя дыхание, и посмотрел на Луи. Действительно посмотрел – не как на противника, а как на объект. Как смотрел бы на финансовую отчетность, выискивая скрытые риски и неочевидные связи.

– Ты держишь меч в правой руке, – сказал он медленно. – Но твое левое плечо напряжено больше. Ты переносишь вес на левую ногу, хотя правая у тебя сильнее. Ты… ты левша, который научился бить правой рукой. Но левая у тебя быстрее. Ты сдерживаешься, чтобы не показать это.

Луи замер. Его меч опустился на несколько дюймов.

– Откуда ты…

– Я смотрю, – сказал Максим. – Я всегда смотрел. Это моя работа.