Вячеслав Гот – Попаданец. Хранитель тайны тамплиеров (страница 7)

Внутри крепость оказалась меньше, чем казалась снаружи. Узкие улицы, тесные дворики, массивные здания, прижатые друг к другу, как солдаты в строю. Никаких украшений. Никакой зелени. Только камень, железо и люди в белых плащах.

Их встретил сухой, невысокий человек с острым лицом и внимательными глазами. На нем был не плащ, а черный балахон, подпоясанный веревкой – одежда не рыцаря, а кого-то вроде управляющего.

– Брат Арно, – сказал он, кланяясь. – Магистр ожидает вас. Приказал разместить гостя… – он бросил быстрый взгляд на Максима, – в восточной башне.

Арно кивнул, не слезая с лошади.

– Я представлю его магистру после вечерней молитвы, – сказал он. – А пока пусть сидит в башне. И глаз с него не спускать.

Он посмотрел на Максима, и в его серых глазах мелькнуло что-то, похожее на предупреждение.

– Ты в святом месте, – сказал он. – Не забывай этого. Одно неверное слово – и тебя не спасут ни пророчества, ни покровительство магистра.

Он развернул коня и уехал в глубь крепости, оставив Максима с Луи и двумя другими тамплиерами.

– Идем, – сказал Луи. – Покажешь, как умеешь молиться.

Восточная башня оказалась не башней в привычном понимании, а скорее пристройкой к крепостной стене – круглое помещение с узкими окнами-бойницами, каменным полом и деревянными нарами вдоль стен. В углу – кувшин с водой и миска, в которой что-то темнело – остатки чьей-то трапезы.

– Здесь жил брат Жерар, – сказал Луи. – Он погиб в прошлом месяце. У стен Акры.

– Мне жаль, – сказал Максим автоматически.

Луи посмотрел на него с удивлением.

– Ты его не знал. Зачем тебе жалеть?

Максим не нашелся, что ответить. В его мире сожалеть о смерти незнакомого человека было нормально. Здесь, кажется, это считалось странным.

Луи оставил его одного, но Максим знал, что за дверью стоит стража. Он прошел к окну-бойнице и посмотрел наружу.

Отсюда была видна внутренняя жизнь крепости. Во дворе рыцари тренировались с мечами – тяжелыми, двуручными, которые они держали так легко, как Максим держал бы теннисную ракетку. Звон металла, тяжелое дыхание, крики команд. Ничего лишнего. Только работа. Только сталь.

В другом дворе – конюшни. Максим видел, как конюхи выводили лошадей, как чистили их, поили, задавали корм. Лошади здесь ценились выше, чем люди – по крайней мере, так казалось. Для лошади находили время, воду, уход. Для человека – только службу.

Потом зазвонил колокол.

Звук был низким, густым, он разливался по крепости, проникая в каждую щель, в каждый камень, в каждую душу. Максим видел, как рыцари бросили тренировку, как они направились к часовне, снимая на ходу шлемы и поправляя плащи. Конюхи оставили лошадей. Повара вышли из кухни, вытирая руки о передники. Все шли к часовне. Все, кто был в крепости.

Дверь открылась. Вошел Луи.

– Молитва, – сказал он. – Ты пойдешь со мной. Магистр хочет видеть тебя там.

Часовня была маленькой, как и все здесь. Каменные стены, деревянный потолок, несколько десятков свечей, которые едва разгоняли полумрак. Алтарь – простая каменная плита, покрытая белой тканью. Над алтарем – распятие. Без золота, без драгоценностей. Только дерево и гвозди.

Рыцари стояли в проходах между скамьями – в часовне не хватало места для всех, и те, кто не помещался, стояли во дворе, слыша слова молитвы через открытые двери.

Максим встал у входа, рядом с Луи. Он не знал слов. Не знал жестов. Он вообще не был верующим человеком – ни в своей жизни, ни в этой, чужой.

Но когда братья начали петь, он почувствовал то, что не мог объяснить.

Это было не пение в привычном смысле – не мелодия, не гармония. Это было… дыхание. Сто голосов, слитых в один, поднимались к каменному своду, и камень, казалось, отвечал им, вибрируя, живя. В этом пении не было красоты – были вера, дисциплина и что-то еще, что Максим не сразу смог определить.

Смерть.

Они пели так, как поют люди, которые каждое утро просыпаются с мыслью о том, что сегодня могут умереть. В этом пении не было страха. Было принятие. И была сила.

Максим стоял среди них, чужой, непонятный, и чувствовал, как что-то внутри него – не сердце, не разум, что-то, что проснулось в подвале, когда он коснулся свинцового предмета, – начинает резонировать с этим пением. Вибрации проходили сквозь него, и на мгновение он почувствовал себя частью этого места, этого времени, этого братства.

А потом пение стихло.

Жак де Моле, стоявший у алтаря, поднял голову и посмотрел прямо на Максима. В его глазах не было ни молитвенного экстаза, ни святости. Только холодный, внимательный расчет.

– Братья, – сказал он, и голос его разнесся по часовне, как удар колокола. – Сегодня среди нас тот, кто пришел издалека. Он не носит нашего плаща. Он не знает наших молитв. Но он знает то, что может спасти орден. Или уничтожить его.

Тишина стала абсолютной. Максим чувствовал на себе десятки взглядов – холодных, враждебных, любопытных. Рука его невольно легла на рукоять кинжала.

– Я не прошу вас любить его, – продолжал де Моле. – Я не прошу вас доверять ему. Я прошу вас подчиниться. Он – под защитой ордена. И любой, кто поднимет на него руку, поднимет руку на магистра.

Он помолчал, давая словам осесть.

– А теперь – к трапезе. Брат Максим будет есть с нами.

Трапезная была длинной, узкой, с низким потолком, давившим на плечи. Столы – грубые, некрашеные, скамьи – такие же. Еда была простой: похлебка из чечевицы, черный хлеб, вода. Ни мяса, ни вина – день не был праздничным, а тамплиеры соблюдали посты строже, чем многие монахи.

Максим сидел за одним столом с рыцарями, и это было самым тяжелым испытанием за весь день. Не потому, что они угрожали ему – они молчали. Они вообще не разговаривали во время еды. Кто-то читал молитву, кто-то просто жевал, глядя перед собой. Тишина была такой плотной, что звон ложек о миски казался оскорблением.

Он попытался поймать взгляд Луи, но тот смотрел в свою миску. Арно сидел во главе стола и даже не поворачивался в его сторону. Максим чувствовал себя призраком – невидимым, ненужным, случайно залетевшим в этот мир, где все было подчинено порядку, дисциплине и вере.

После трапезы – снова молитва. Короткая, сухая, как приказ.

Потом де Моле подошел к нему сам. В полумраке коридора его лицо казалось высеченным из камня.

– Ты держался хорошо, – сказал он. – Для человека, который не умеет ездить верхом и не знает молитв.

– Я не верующий, – сказал Максим. Это было рискованно, но ложь в этом месте, где вера была основой всего, показалась ему еще более опасной.

Де Моле усмехнулся. В этой усмешке не было насмешки – только усталость.

– Ты не верующий, – повторил он. – Не умеешь ездить. Не знаешь, как держать кинжал. Но ты знаешь будущее. И ты можешь коснуться того, что убивает святых.

Он посмотрел на Максима в упор.

– Кто ты, Максим? Не говори мне, что ты из другого времени. Я это понял. Скажи мне другое. Зачем ты здесь?

Максим молчал. Он сам не знал ответа на этот вопрос.

– Я не знаю, – сказал он наконец. – Я не выбирал это. Я просто… умер. И проснулся здесь. В чужом теле. В чужом мире. Я не знаю, зачем я здесь. Я не знаю, что делать с тем предметом, который вы нашли. Я не знаю, как выжить в этом месте, где за одно неверное слово сжигают.

Он замолчал, чувствуя, как слова выходят из него, как кровь из раны.

– Я просто хочу жить, – сказал он тихо. – Я хочу проснуться завтра и понять, что это был сон. Но это не сон. И я не знаю, что делать.

Де Моле смотрел на него долго. Потом положил руку ему на плечо – жест, который Максим не ожидал от этого холодного, расчетливого человека.

– Ты не первый, кто приходит в орден, ничего не зная о себе, – сказал он. – Многие из нас бежали от прошлого. Многие не знали, кто они. Но здесь, в ордене, мы все становимся братьями. Не потому, что нас выбирают. Потому что мы выбираем служение.

Он убрал руку.

– Ты не обязан верить. Ты не обязан молиться. Но ты должен научиться жить здесь. Или ты умрешь. Не от моей руки. От рук тех, кто узнает, что ты не такой, как все. А здесь, в Святой земле, чужаков не любят. Особенно тех, кто говорит, что видит будущее.

Он развернулся, собираясь уходить, но на полпути остановился.

– Завтра начнешь тренировки, – бросил он через плечо. – Брат Луи покажет тебе, как держать меч. И как молиться. Может быть, одно поможет другому.

И ушел.

Максим остался в коридоре один. Где-то далеко слышались шаги – патруль обходил стены. Где-то ржала лошадь. Где-то скрипели ворота.

Он подошел к окну-бойнице и посмотрел на ночное небо. Звезды здесь были другими – ярче, крупнее, ближе. Они висели над пустыней, как светильники, и в их холодном свете Максим вдруг остро, до боли, почувствовал, как далеко он от дома.

Дома, которого больше не существовало.

– Что же мне делать? – спросил он у звезд, у пустыни, у этого времени, в которое его забросила судьба.

Звезды молчали. Пустыня молчала. Только ветер, родившийся где-то в горах, пронесся над крепостью, облизал стены и ушел в никуда, оставив после себя только тишину.

Максим закрыл глаза и попытался вспомнить лицо отца. Или матери. Или девушки, с которой расстался полгода назад. Или кого-нибудь из тех, кто остался там, в его времени, в его жизни.