Вячеслав Гот – Попаданец. Хранитель тайны тамплиеров (страница 4)

Свинец.

Это слово всплыло из глубины сознания, хотя Максим не понимал, почему.

Он отвел взгляд, и пульсация прекратилась.

Когда он посмотрел снова, металлический предмет лежал на том же месте, тускло поблескивая в полумраке.

Обычный мусор. Просто обломок.

Но Максим почему-то знал, что это не так.

И где-то глубоко в его сознании, там, где человеческая интуиция граничит с тем, что в этом времени называют даром пророчества, прозвучал тихий, едва слышный голос:

«Ты нашел то, за чем пришел. Ты только не знал этого».

Максим закрыл глаза и решил, что у него начались галлюцинации от потери крови. Или от страха.

Или от того, что он только что сказал рыцарям-тамплиерам, что знает их будущее.

– Твою мать, – прошептал он снова, и это было последнее, что он сказал, прежде чем сознание покинуло его во второй раз за этот бесконечный день.

Но на этот раз, проваливаясь в темноту, он чувствовал на себе взгляд.

Оттуда, из угла, где лежал странный предмет.

Свинец смотрел на него.

Свинец ждал.

Глава 3. Монсеньор де Моле

Его разбудил свет.

Не тот тусклый, больной свет факелов, который он запомнил в подземелье. Этот был другим – белым, плотным, живым. Он лился сквозь узкое окно, затянутое бычьим пузырем, и падал на каменный пол полосами, в которых танцевали пылинки.

Максим лежал на чем-то, что отдаленно напоминало кровать. Доски, покрытые тряпьем, жесткое сено, пропитанное чем-то горьким и терпким – может быть, лавандой, может быть, полынью. Простыней не было. Подушки тоже. Но это было лучше, чем каменная плита в подвале.

Он попытался сесть и с удивлением обнаружил, что боль в боку стала тупой, ноющей, а не острой, режущей. Кто-то перевязал его рану. Кто-то, кто знал, что делает. Повязка была чистой, туго наложенной, и пахла она травами и еще чем-то – может быть, медом, который в этом времени использовали как антисептик.

Он поднял руку и посмотрел на нее.

Та же рука. Чужая, загорелая, в шрамах. Но чистая. Кто-то отмыл грязь, кто-то обрезал ногти, кто-то обработал мелкие порезы. На указательном пальце он заметил мозоль – не от пера, как предположил командор, а от чего-то другого. От веревки? От весла? Он не знал.

Рядом с кроватью стояла глиняная кружка с водой и деревянная миска с чем-то, напоминающим кашу. Овсянка. Без соли, без масла, но теплая. Максим выпил воду, съел кашу, чувствуя, как желудок, который, казалось, свело от голода, начинает понемногу возвращаться к жизни.

Он не знал, сколько времени провел без сознания. День? Два? Неделю? Окно затянуто бычьим пузырем, и по тому, как свет падал на пол, можно было определить только, что сейчас день. Больше ничего.

Дверь в комнату была деревянной, массивной, с тяжелым засовом снаружи. Но засов был отодвинут. Максим нахмурился. Его не запирали? Или ему просто казалось, что он свободен?

Он осторожно поднялся. Ноги дрожали, голова кружилась, но он устоял. На нем была чистая льняная рубаха, доходящая до колен, – не его одежда, которая, видимо, пропала вместе с ножом и тем странным предметом из подвала. На ногах – кожаные чулки, мягкие, но неудобные, без твердой подошвы.

Он сделал шаг к двери. Второй. Третий.

И замер.

Из-за двери доносились голоса. Несколько человек говорили на французском, быстро, возбужденно. Максим прижался ухом к щели между косяком и дверью, пытаясь разобрать слова.

– …он назвал имя магистра. – Это говорил Арно де Шалон. Максим узнал его низкий, хриплый голос. – Он сказал, что знает, что случится с орденом. Он сказал… он сказал, что магистр умрет на костре.

– Брат Арно, ты пришел ко мне с россказнями безумца? – Второй голос был спокойным, ровным, с легкой хрипотцой, как у человека, который много говорит на ветру. В нем чувствовалась власть – не та, что куплена золотом или добыта мечом, а та, что дается годами принятия решений, от которых зависят жизни.

– Монсеньор, – голос Арно стал ниже, почтительным. – Я видел много пленных. Я допрашивал сарацин, еретиков, убийц. Этот человек… он не лжет так, как лгут обычно. Он лжет… иначе. Как будто он сам не знает, где правда, а где ложь.

– Интересно, – сказал спокойный голос. – Очень интересно. Приведите его. Я сам посмотрю на этого пророка.

Максим отшатнулся от двери. Сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как кровь пульсирует в висках, отдаваясь тупой болью в затылке.

Он знал, кто ждет его за этой дверью.

Жак де Моле.

Двадцать третий магистр ордена бедных рыцарей Христа и Храма Соломонова. Человек, который войдет в историю как последний великий магистр тамплиеров. Тот, кого сожгут на костре в Париже в 1314 году, проклиная короля и папу. Тот, чья смерть станет легендой, а орден – мифом.

И этот человек сейчас ждал его.

Дверь открылась без стука.

На пороге стоял брат Луи – тот молодой тамплиер, который вступился за Максима в подземелье. Рыжий, веснушчатый, с глазами светло-голубыми, почти прозрачными. Сейчас в них не было враждебности – только любопытство и, как ни странно, сочувствие.

– Идем, – сказал он. – Магистр хочет тебя видеть.

Путь из комнаты в покои магистра занял не больше пяти минут, но Максиму они показались вечностью.

Коридоры крепости были узкими, с низкими сводчатыми потолками, сложенными из того же известняка, что и подвал. Пол был каменным, но кое-где устлан соломой – чтобы не скользили подкованные сапоги. Вдоль стен, на уровне глаз, были выбиты кресты – простые, грубые, как все в этом ордене, где красота считалась грехом, а роскошь – изменой обету.

Они прошли мимо часовни. Двери были открыты, и Максим успел заметить алтарь, простой деревянный крест и несколько рыцарей на коленях. Ни свечей, ни золота, ни фресок. Только камень, дерево и тишина.

Потом был внутренний двор. Маленький, мощенный булыжником, с колодцем посередине. Несколько лошадей пили воду из каменного корыта. Конюхи – в грубых балахонах, с непокрытыми головами – переглянулись, увидев Максима, но ничего не сказали.

И наконец – тяжелая дубовая дверь, окованная железом. Брат Луи постучал три раза – коротко, резко, как удары молота по наковальне.

– Войдите, – сказал голос изнутри. Тот самый, спокойный и ровный.

Комната магистра была такой же аскетичной, как и все остальное в крепости. Длинный деревянный стол, заставленный свитками и книгами. Тяжелые стулья с высокими спинками. Распятие на стене – простое, без украшений. И человек, стоящий у окна.

Жак де Моле оказался не таким, как Максим представлял.

На гравюрах и в описаниях он выглядел величественным, почти мифическим – старец с орлиным профилем, горящим взором и седой бородой до пояса. Реальность была иной.

Ему было около пятидесяти. Высокий, сухопарый, с длинными, чуть сутулыми плечами человека, который много времени проводит за письменным столом и еще больше – в седле. Лицо его было изрезано морщинами, но не столько старости, сколько постоянного напряжения. Темные глаза смотрели внимательно, цепко, но без той холодной жестокости, которую Максим видел у Арно. В этих глазах было что-то другое. Усталость? Мудрость? Или то, что сам Максим, аналитик до мозга костей, определил бы как «просчитывание вариантов».

На магистре был белый плащ – такой же, как у остальных, но более чистый, без пыли и пятен. На груди – красный крест, восьмиконечный, символ восьми блаженств. На поясе – не меч, а четки. Длинные, деревянные, с тяжелым распятием на конце.

– Оставь нас, брат Луи, – сказал де Моле, не оборачиваясь.

Дверь за спиной Максима закрылась. Они остались вдвоем.

Тишина затягивалась. Максим стоял посреди комнаты, чувствуя себя не просто неуютно – он чувствовал себя голым, выставленным на мороз, под взглядом этого человека, который все еще смотрел в окно, на двор, на лошадей, на солнце, медленно клонящееся к закату.

– Брат Арно сказал, что ты назвал мое имя, – наконец произнес де Моле. – Он сказал, что ты знаешь, что случится со мной и с орденом.

Он повернулся.

Вблизи его лицо казалось еще более изможденным. Под глазами – темные круги. Губы плотно сжаты. Но в глазах – не гнев, не подозрение. Что-то другое. То, что Максим не ожидал увидеть.

Надежда.

– Ты не похож на пророка, – сказал де Моле, разглядывая его. – На пророка из пустыни или безумца с гор. Ты похож на человека, который… заблудился. Не только на дороге. В жизни. Во времени.

Максим вздрогнул. Слова магистра попали в самую точку, и он вдруг понял, что этот человек – не просто фанатик в белом плаще. Это умный, проницательный, опасный собеседник.

– Я не пророк, – сказал Максим. Голос его звучал ровно, спокойнее, чем он ожидал. – Я просто… знаю некоторые вещи.

– Какие? – де Моле сел за стол, жестом предложив Максиму сесть напротив.

Максим сел. Спинка стула впивалась в лопатки, но он не обратил на это внимания. Он смотрел на человека, который войдет в историю как мученик, и понимал: сейчас решается не только его судьба. Сейчас решается, поверит ли этот человек ему или прикажет бросить его обратно в подвал.

– Я знаю, что орден богат, – начал он осторожно. – Богаче, чем короли. Но не золотом. Знаниями.