Вячеслав Гот – Попаданец. Хранитель тайны тамплиеров (страница 3)

– Да. Немного.

Глаза старшего сузились. Он что-то сказал своим спутникам на быстром французском, и Максим с трудом разобрал только отдельные слова: «арабский выговор», «шпион», «сарацины».

– Как тебя зовут? – старший снова обратился к нему, и в голосе его появилась сталь.

Максим замер. Он понял, что сейчас решается его жизнь. Вопрос не в том, как его зовут на самом деле. Вопрос в том, как назвать имя, которое не вызовет немедленного подозрения. Максим Корсаков? Звучит по-русски. Но Русь для этих людей – далекая, почти мифическая земля, полная язычников и схизматиков. Не лучшее происхождение для человека, который хочет жить.

– Рено, – сказал он первое имя, пришедшее на ум. – Рено из… Лиона.

Он добавил Лион потому, что это был единственный французский город, который пришел в голову после Парижа. Париж показался слишком очевидным.

Старший переглянулся со своими спутниками. Тот, что стоял справа – рыжий, веснушчатый, с руками, покрытыми темными волосами, – усмехнулся и сказал что-то, из чего Максим понял только слово «ложь».

– Из Лиона, – повторил старший медленно, пробуя имя на вкус. – Лион – хороший город. Я там был. В году двенадцать сотом, когда епископ Рено… – он сделал паузу, и на его изуродованном лице появилось подобие улыбки. – Епископа Рено звали совсем иначе. Ты ошибся, парень.

Максим почувствовал, как холодная струйка пота стекает по позвоночнику. Он даже не знал имени епископа Лионского. Он вообще ничего не знал о Лионе XIII века.

– Я не говорил, что меня назвали в честь епископа, – нашел он выход. – Это имя моего деда.

Старший смотрел на него долго. Так долго, что Максим успел сосчитать удары собственного сердца – десять, двадцать, тридцать. Потом старший кивнул, но не так, как кивают, когда верят, а так, как кивают, когда решили пока не убивать, потому что от живого пленника больше пользы.

– Я брат Арно де Шалон, командор десятки этого гарнизона, – сказал он, и в голосе его прозвучала гордость, которую не мог скрыть даже этот каменный мешок. – Ты найден на дороге из Яффы в Акру. Рядом с тобой – тело мужчины, похожего на тебя лицом. Сарацины убили его и оставили тебя умирать. Это так?

Максим понял, о ком идет речь. Старик говорил о брате. У того человека, чье тело он теперь занимал, был брат. И этот брат был мертв. А сарацины – или тамплиеры? – убили его.

Он кивнул. Кивок получился неуверенным, но другого ответа он дать не мог.

– Почему они оставили тебя? – спросил Арно. – Сарацины не оставляют раненых. Они добивают. Или берут в плен. А ты лежал на дороге с ножом в руке. С чего бы им оставлять тебе оружие?

Максим сглотнул. Он не знал. Он понятия не имел, что произошло на той дороге. Он очнулся в чужом теле с раной в боку и ножом, которого даже не заметил. Может быть, этот человек – чье тело он занял – убил одного из нападавших? Может быть, он дрался до последнего, а потом… потом что-то случилось. Что-то, что позволило сознанию человека из будущего вселиться в умирающее тело.

– Я не помню, – сказал он. Это была чистая правда.

– Не помнишь, – повторил Арно. Теперь в его голосе не было даже намека на интерес. Только холодная, методичная жестокость следователя, который знает: все лгут, вопрос только в том, как сделать правду более болезненной. – Удар по голове часто отнимает память. Это бывает. Но язык… язык не отнимает. Ты говоришь по-французски, как человек, который выучил его в школе. Не в Лионе. В Париже? В Орлеане? Нет. У тебя выговор человека, который учил язык по книгам, а не на улице.

Максим почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не думал о выговоре. Он вообще не думал, что в XIII веке существуют люди, способные по акценту определить происхождение. Но эти люди были не просто воинами. Они были частью ордена, который принимал в свои ряды рыцарей со всей Европы. Они слышали сотни разных выговоров – немецкий, английский, фламандский, испанский, итальянский. И его русско-английско-французская смесь, пропущенная через курсы Duolingo и университетские занятия, для них звучала так же неестественно, как если бы заговорила статуя.

– Я много путешествовал, – сказал он, пытаясь выиграть время. – Мой отец был купцом. Мы жили в…

– Где? – перебил Арно. – Назови город. Любой город, где ты жил больше года. Назови улицу. Назови имя соседа.

Максим замолчал.

Он понял, что проиграл этот раунд. Он мог придумать легенду. Он мог даже придумать убедительную легенду – его работа аналитика научила его быстро обрабатывать информацию и находить логические связки. Но он не знал деталей. Он не знал, как назывались улицы в Лионе XIII века, какие там были кварталы, чем торговали купцы, какие налоги платили горожане. Он не знал даже, сколько стоит буханка хлеба в этом времени.

Его молчание было красноречивее любых слов.

Арно де Шалон медленно обнажил меч.

Звук выходящего из ножен клинка был долгим, тягучим, и в этом звуке Максим услышал свой приговор. Он видел такие сцены в кино сотни раз. Но кино – это картинка. А здесь, в каменном мешке, пахнущем кровью и ладаном, реальность была другой. Клинок у виска – это не спецэффект. Это металл, который сейчас холоднее, чем должен быть, потому что он впитал в себя холод этого подземелья. Это блики факела, скользящие по заточенной стали. Это запах масла, которым смазывали меч, чтобы он не ржавел в этой сырости.

– Брат Арно, – сказал вдруг один из молодых тамплиеров, тот, что стоял слева. – Если он шпион, мы должны допросить его как положено. Святой орден не занимается казнями без суда.

Арно не обернулся. Он продолжал смотреть на Максима, и лезвие его меча описывало медленный полукруг у самого горла пленника.

– А что, брат Луи, ты думаешь, я делаю? – спросил он спокойно. – Я допрашиваю. Но этот человек… – он сделал паузу, и его серые глаза вонзились в Максима, как буравы. – Этот человек не купец. Не крестьянин. Не паломник. У него руки человека, который не работал на земле. Не сжимал плуга. Не держал молота. Эти руки… – он кивнул на связанные запястья Максима, – эти руки знают только пергамент и, может быть, деньги. Он писец. Или ростовщик. Или…

Он приблизил лицо так близко, что Максим почувствовал запах чеснока и старого вина.

– Или он тот, кто пришел украсть то, что принадлежит ордену.

Максим не знал, о чем говорит этот человек. Он понятия не имел, какие тайны хранят тамплиеры в своих крепостях. Он вообще ничего не знал об этом времени, кроме школьных учебников и пары научно-популярных книг. Но сейчас, глядя в эти холодные, немигающие глаза, он вдруг осознал одну простую вещь:

Его знания из будущего – единственное, что может его спасти.

Но если он скажет правду, его сочтут безумцем. Или одержимым. И сожгут.

Если он промолчит, его убьют как шпиона.

Оставалось только одно.

– Я знаю, что случится с орденом, – сказал он.

Тишина в подземелье стала абсолютной. Даже факел, казалось, перестал трещать, завороженный его словами.

– Что ты сказал? – голос Арно де Шалона потерял свою стальную уверенность. В нем появилась новая нота – та, которую Максим не ожидал услышать в голосе рыцаря-тамплиера.

Страх.

– Я знаю, что случится с орденом, – повторил Максим, глядя прямо в глаза командору. – Я знаю, кто предаст вас. Я знаю, какой король бросит вас в темницы. Я знаю, на каком костре сгорит магистр.

Он не планировал этого говорить. Слова вырвались сами – инстинкт самосохранения, который в критической ситуации заставил его пойти ва-банк. Он не знал, сработает ли этот ход. Он не знал, поверят ли ему. Но он знал одно: в мире, где вера и знание стоят дороже золота, человек, который утверждает, что видит будущее, слишком ценен, чтобы его убивать.

По крайней мере, сразу.

Арно медленно убрал меч в ножны. Движение было плавным, но Максим заметил, как дрогнула рука командора, когда лезвие скользнуло в ножны.

– Ты говоришь как безумец, – сказал Арно, но в голосе его уже не было прежней уверенности. – Или как еретик.

– Может быть, – согласился Максим. – Но, если я безумец, вы ничего не теряете, убив меня. А если я говорю правду…

Он не закончил фразу. Он не был уверен, что вообще нужно ее заканчивать.

Арно де Шалон смотрел на него долго. Очень долго. Потом он повернулся к своим спутникам и сказал то, что Максим с трудом, но разобрал:

– Развяжите его. Но не спускайте с него глаз. И приведите брата-лекаря. Если он умрет от раны, мы никогда не узнаем, что он имел в виду.

Когда веревки упали на каменный пол, Максим почувствовал, как кровь с новой силой хлынула в онемевшие руки. Боль была невыносимой – тысячи игл впивались в пальцы, в ладони, в запястья. Но он не закричал. Он не издал ни звука.

Он только смотрел на удаляющуюся фигуру Арно де Шалона и думал о том, что только что совершил самую большую глупость в своей жизни. Или самую большую мудрость. Он еще не решил.

В углу подвала, куда не доставал свет факела, что-то блеснуло.

Максим повернул голову и увидел небольшой, в половину ладони, металлический предмет, валяющийся в пыли. Он не знал, что это. Может быть, обломок доспеха. Может быть, часть какого-то механизма. Но когда он посмотрел на него, в висках вдруг застучало, а перед глазами на секунду вспыхнула все та же бело-голубая вспышка, с которой началось его падение сквозь время.