Вячеслав Гот – Попаданец. Хранитель тайны тамплиеров (страница 2)

– Потише, – перевел Максим про себя интонацию. – Лопнешь.

Он вытер рот тыльной стороной ладони – чужой ладони – и посмотрел на горизонт.

Вдалеке, на холме, он увидел стены. Каменные стены, зубчатые, с башнями по углам. Над ними развевался флаг – белый, с красным крестом, который Максим мог узнать где угодно, даже в бреду умирающего сознания.

Крест тамплиеров.

Максим смотрел на этот флаг, и где-то глубоко в сознании, на самой границе ужаса, рассудок, за который он цеплялся, как утопающий за соломинку, сделал последнюю, самую невозможную попытку интерпретировать реальность.

Вариант третий, от которого он так старательно отмахивался, смотрел на него с холма алым крестом на белом полотнище.

Он умер в Москве в XXI веке.

И очнулся в теле какого-то несчастного на обочине дороги в Палестине XIII столетия.

Старик, наблюдавший за сменой выражений на его лице, вдруг резко выдохнул, плюнул себе под ноги и произнес фразу, в которой Максим вдруг, совершенно неожиданно для себя, разобрал отдельные слова.

– Шайтан ты или пророк, – сказал старик на смеси арабского и чего-то еще, – а кровь у тебя такая же красная, как у нас. Иди, пока не пришли рыцари. Они твоего брата убили. И тебя убьют.

Максим перевел взгляд с флага тамплиеров на старика, потом на свое тело, потом снова на горизонт.

В горле пересохло снова, но воды больше не было.

– Какого брата? – спросил он хрипло. – Какие рыцари?

Старик посмотрел на него с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем жалость.

– У тебя голова крепче, чем у твоего брата, – сказал он. – Он умер сразу. А ты, видно, живучий. Только вот зачем? Ладно, иди. Или иди, или умирай здесь. Мне все равно.

Он развернулся и быстро зашагал прочь, туда, где на горизонте виднелись не стены крепости, а низкие, приземистые строения, больше похожие на землянки.

Максим остался один.

Он сидел на сухой, потрескавшейся земле, в чужом теле, с раной в боку, которая медленно, но, верно, наполняла его одежду кровью, и смотрел на крепость тамплиеров.

Все, что он знал об этих людях, укладывалось в три-четыре научно-популярные статьи, прочитанные в интернете, и одну документалку, которую он смотрел, засыпая под пиво. Бедные рыцари Христа. Орден, созданный для защиты паломников. Сожженный на костре Жак де Моле. Проклятие королю. Масоны. Код да Винчи. Чушь, в общем.

Но флаг над крепостью был настоящим.

Кровь, пропитывающая его одежду, была настоящей.

Боль в боку была такой реальной, что у него не оставалось сомнений: если он сейчас не встанет и не пойдет – хотя бы поползет – к тем стенам, он умрет здесь, в этой пыли, под этим небом, и никто даже не вспомнит его имени.

Никто не вспомнит имени Максима Корсакова, аналитика инвестиционной компании, который всего час назад (или восемьсот лет спустя?) пил американо и смотрел на часы.

Он засмеялся. Смех получился хриплым, истеричным, и от него заболело в боку еще сильнее.

– Твою мать, – сказал Максим Корсаков вслух, обращаясь то ли к богу, в которого не верил, то ли к мирозданию, которое только что сыграло с ним самую злую шутку в истории человечества.

Потом он поднялся.

Шатаясь, держась рукой за левый бок, чувствуя, как кровь сочится между пальцами, он сделал первый шаг по направлению к крепости тамплиеров.

Второй шаг.

Третий.

Он не знал, что ждет его за этими стенами. Не знал, что тамплиеры сделают с ним, чужаком, говорящим на непонятном языке, появившимся из ниоткуда в тот самый день, когда их разъезд убил двух арабских торговцев на дороге.

Он не знал, что среди рыцарей ордена есть люди, которые умеют распознавать ложь так же хорошо, как он сам умел распознавать рыночные тренды.

Он не знал, что тайна, которую он случайно унесет с собой в этот мир – знание будущего – станет для него не спасением, а проклятием.

Сейчас он знал только одно: чтобы выжить, он должен дойти до этих стен.

И он шел.

Позади оставалось тело человека, которого он никогда не знал, и жизнь, которая закончилась на Садовом кольце в 18:42.

Впереди была история. Та самая, которую он когда-то изучал в школе и которую никогда не воспринимал всерьез.

Он сделал еще один шаг, споткнулся о камень, упал на колени, но не остановился.

– Меня зовут Максим Корсаков, – прошептал он, как молитву. – Я родился в тысяча девятьсот девяносто втором году. Я аналитик. Я не верю в чудеса. Я…

Он не договорил.

Земля ушла из-под ног, и мир снова погрузился во тьму, на этот раз не небытия, а глубокого, беспамятного обморока, в котором не было ни снов, ни мыслей, ни страха.

Только свинец.

Свинец, холодный и тяжелый, обернувшийся вокруг его сознания, как защитный саван.

И где-то на самом дне этой свинцовой тьмы – едва уловимая пульсация.

Ритм.

Как сердцебиение.

Как отсчет времени, которого больше не существовало.

Глава 2. Крестом и мечом

Сознание возвращалось обрывками – как плохо настроенный радиоприемник, который ловит сигнал то на одной частоте, то на другой.

Сначала был звук.

Металлический, размеренный звон. Что-то тяжелое ударялось о что-то еще более тяжелое, и от каждого удара воздух вибрировал, передавая дрожь сквозь камни, сквозь кости, сквозь туман, в котором плавал разум Максима.

Потом пришел запах.

Ладан. Воск. Раскаленное железо. И под всем этим – едва уловимая, сладковатая вонь, которую он когда-то, еще в студенчестве, подрабатывая в морге, запомнил на всю жизнь: разлагающаяся плоть. Свежая. Человеческая.

Глаза открылись с трудом. Веки словно приклеили к нижним векам, и пришлось приложить усилие, чтобы разлепить их.

Максим лежал на чем-то жестком и холодном. Камень. Он лежал на камне. Над ним был сводчатый потолок, сложенный из массивных блоков известняка, между которыми сочилась влага, оставляя ржавые потеки. Скудный свет проникал откуда-то сбоку – узкое, зарешеченное окно под самым потолком, через которое было видно только клочок неба, уже начавшего темнеть.

Он попытался пошевелиться и обнаружил, что руки стянуты за спиной. Грубая веревка впивалась в запястья, перекрывая кровоток, так что пальцы онемели и казались чужими. Ноги тоже были связаны – в щиколотках, и еще одна веревка опоясывала грудь, прижимая его к каменной плите, на которой он лежал.

– Очухался, – сказал кто-то рядом.

Голос был низкий, гортанный, с таким акцентом, что даже те немногие слова, которые Максим смог разобрать, звучали как ругань. Но это был не арабский старика из пустыни. Это был французский. Старофранцузский, искаженный веками, но все еще узнаваемый для человека, который когда-то брал уроки у парижанки-преподавательницы.

Максим повернул голову. Движение далось с трудом – шея затекла, а затылок саднил там, где, видимо, был глубокий порез или ушиб.

Он увидел троих.

Они стояли в полумраке подвала, и даже в этом скудном свете было видно: это воины. Не наемники, не разбойники с большой дороги. Воины ордена.

На них были белые плащи с красными крестами на левом плече – символ, который в этом времени не носили просто так, для красоты. Под плащами – кольчуги из мелких, тщательно склепанных колец, которые поблескивали тусклым серебром в свете единственного факела, укрепленного на стене. На поясах – мечи в ножнах, и рукояти их были просты, без украшений, потому что для этих людей меч был не украшением, а орудием труда.

Тот, что стоял в центре, был старше других. Лет сорок пять – для XIII века это уже глубокая зрелость, почти старость. Его лицо пересекал длинный шрам от виска до подбородка, изуродовавший левую щеку так, что уголок рта был постоянно приподнят в болезненной усмешке. Волосы коротко стрижены, русые, с обильной проседью. Глаза – холодные, серые, смотрели на Максима так, как смотрят на подозрительную находку: оценивающе, без капли жалости.

Двое других были моложе. Лет двадцать пять – тридцать. Такие же бритые, коротко стриженные, с такими же жесткими лицами людей, которые привыкли убивать, не задумываясь, и молиться, тоже не задумываясь.

– Ты говоришь по-французски? – спросил старший.

Максим заставил себя сглотнуть. Во рту было сухо, как в пустыне, где его нашли несколько часов (дней? недель?) назад. Язык прилипал к нёбу, и первое слово вышло едва слышным хрипом.