Вячеслав Гот – Попаданец. Хранитель тайны тамплиеров (страница 1)
Вячеслав Гот
Попаданец. Хранитель тайны тамплиеров
Глава 1. Провал во времени
Он умер в пятницу, в 18:42, даже не успев допить кофе.
Максим Корсаков запомнил это время, потому что успел бросить взгляд на наручные часы – подарок отца, которые, как назло, всегда спешили ровно на семь минут. Он стоял на нерегулируемом пешеходном переходе на Садовом кольце, держа в левой руке стакан с американо, а в правой – телефон, на экране которого горело непрочитанное сообщение от начальника: «Срочно переделай расчеты, сегодня до полуночи».
Он не смотрел по сторонам. Он вообще редко смотрел по сторонам в последние годы – жизнь превратилась в бесконечную череду задач, дедлайнов и чувства хронической усталости, которое он глушил кофеином и никотином. Тридцать два года, аналитик в крупной инвестиционной компании, съемная квартира в спальном районе, девушка, с которой они расстались полгода назад, и ни одной причины считать, что этот день чем-то отличается от трехсот шестидесяти пяти предыдущих.
Постскриптум: он ошибался.
Звук он услышал не сразу. Сначала была вспышка – такая яркая, что даже сквозь закрытые веки она казалась бело-голубой агонией сетчатки. Он подумал об электрической дуге, потом о взрыве газопровода, потом вообще перестал думать, потому что его тело перестало существовать в привычном понимании этого слова.
Не было боли.
Это потом, в фильмах и книгах, смерть всегда описывают как нечто мучительное. На самом деле, когда нейроны перестают получать сигналы раньше, чем болевые рецепторы успевают передать импульс, сознание просто… выключается. Как компьютер, из которого выдернули шнур из розетки. Без сохранения данных. Без подтверждения. Без «спасибо за игру».
Но в его случае – а Максим, разумеется, не мог этого знать в тот момент – кое-что пошло не так.
Сознание не рассыпалось в прах вместе с телом. Оно было захвачено чем-то, что не поддавалось описанию в терминах физики, которой Максим учился в университете. Это «нечто» напоминало воронку – или, точнее, трубу, свернутую в спираль, где время текло не вперед, а во все стороны одновременно. Он видел миллиарды лиц, которые не мог запомнить, слышал языки, которых не существовало тысячи лет, чувствовал запах звездной пыли и чего-то еще – металлического, холодного, живого.
Свинец.
Это ощущение было самым четким. Свинец, обжигающий и одновременно успокаивающий, как если бы сама земля обернулась вокруг него защитным коконом. А потом – тишина.
Он пришел в себя от боли. Настоящей, физической, такой острой, что она вырвала его из небытия, как зацепившийся за крючок малек.
Боль разливалась по левому боку, пульсировала в виске, отдавалась тупой тяжестью в затылке. Глаза не открывались – веки словно налились свинцом (снова свинец, эта мысль промелькнула где-то на периферии сознания), а во рту было сухо, как в пустыне Сахара в июле.
Пахло пылью, конским навозом и… кровью. Много крови. Металлический привкус заполнял носоглотку, вызывая приступ тошноты, который Максим подавил с трудом.
– Ну давай же, очухивайся, – прошептал он сам себе, заставляя мышцы подчиниться.
Голос получился чужим. Сиплым, низким, с хрипотцой, которой у него никогда не было. И язык – он говорил по-русски, но ощущение было таким, будто его горло только что выскребли наждачной бумагой.
Он с трудом разлепил веки.
Первое, что он увидел, было небо. Не то серое, в тяжелых облаках, которое провожало его в последний путь на Садовом кольце. Это небо было ярко-синим, насыщенным, каким оно бывает только в горах или пустыне – и там, и там Максим не был уже лет десять. Солнце стояло высоко, и его лучи падали под таким углом, что становилось ясно: либо раннее утро, либо поздний вечер. Но вечером такого жара не бывает.
Значит, утро.
Второе, что он заметил – голова не лежала на асфальте. И не на земле в привычном понимании. Под щекой была жесткая, колючая трава, местами выгоревшая до желтизны, а рядом, в сантиметрах от лица, темнела сухая, потрескавшаяся глина, перемешанная с мелким камнем.
Он попытался приподняться и едва не закричал от резкой боли в левом боку. Рука, которой он оперся о землю, была… не его.
Максим замер, уставившись на нее, как на ядовитую змею.
Это была не его рука. Слишком загорелая, покрытая сеткой мелких шрамов и въевшейся грязи. Пальцы длинные, с узловатыми суставами, ногти обломаны до мяса. На безымянном – грубое кожаное кольцо, которое могло быть либо украшением, либо меткой раба.
На левом предплечье, там, где у Максима была татуировка – скорпион, сделанный в двадцать лет по пьяни, – теперь красовался длинный, уже начавший гноиться порез, перемотанный грязной тряпкой.
– Этого не может быть, – прошептал он, и снова этот чужой, низкий голос.
Сердце забилось где-то в горле, разгоняя кровь так быстро, что перед глазами поплыли черные круги. Максим перевернулся на спину, игнорируя боль, и уставился в небо, пытаясь взять дыхание под контроль.
Паника – это плохо. Паника убивает. Этому его научили десять лет работы в условиях, когда цена ошибки измерялась не штрафом, а дедлайном, но сейчас этот навык казался до смешного бесполезным.
Он закрыл глаза и заставил себя думать.
Вариант первый: он жив, его сбила машина, он в реанимации, а это – галлюцинации, вызванные медицинскими препаратами. Вариант второй: он мертв, и это – чистилище, ад, или что там придумали теологи для людей, которые всю жизнь не верили ни во что, кроме биржевых индексов. Вариант третий…
Он не хотел думать о третьем варианте. Потому что третий вариант был невозможен.
– Ай! – раздался вдруг резкий, скрипучий голос где-то совсем рядом. – Ай, шайтан! Живой!
Максим дернулся, открыл глаза и увидел лицо прямо над собой.
Это был старик. То есть, возможно, он не был таким уж старым – на лицах людей, которые живут на открытом солнце и не знают, что такое SPF-защита, возраст проявляется раньше. Глубокая сеть морщин, седые, но густые волосы, небритость, длинная, как у пророка, борода. Темные глаза с желтоватыми белками смотрели с выражением, которое Максим прочитал как смесь страха и жадного любопытства.
Одежда старика была… неправильной. Длинное, до колен, одеяние из грубой, некрашеной шерсти, перехваченное веревкой на поясе. На ногах – что-то вроде сандалий, но не пляжных, а сделанных из цельного куска кожи, обмотанного ремнями до середины голени.
В руке старик держал кривой нож, которым, судя по всему, только что собирался что-то сделать с телом Максима. Или уже делал.
– Ты кто? – спросил Максим. Голос все еще не слушался, слова выходили с хрипом.
Старик моргнул, наклонил голову и что-то быстро заговорил на языке, которого Максим не знал. В потоке звуков мелькали гортанные «х», шипящие и долгие гласные. Это не было похоже ни на английский, ни на французский, ни на немецкий – те языки, которые Максим знал хотя бы на базовом уровне.
– Я не понимаю, – сказал он медленно, как глухому. – Ты говоришь по-русски? По-английски? Parlez-vous français?
Старик вдруг резко выпрямился, отшатнулся на шаг, и на его лице появилось выражение, которое Максим опознал безошибочно: ужас.
– Ifrit, – прошептал старик, и это слово прозвучало как заклинание. – Ifrit! Шайтан!
Он попятился, продолжая бормотать что-то на своем языке, и Максим вдруг понял, что сейчас этот человек бросится наутек и приведет других. С копьями. Или с факелами. Или с тем, чем в таких местах принято расправляться с теми, кого называют «ифритами».
– Стой! – крикнул он, пытаясь сесть, и в этот момент боль в боку стала такой невыносимой, что мир снова поплыл, теряя четкость.
Он упал обратно в траву, чувствуя, как горячая влага растекается по левому боку, пропитывая одежду. Он только сейчас заметил, что на нем нет его джинсов, футболки и любимой кожаной куртки. Вместо этого – такая же грубая, как у старика, туника, только более темная, почти черная от засохшей крови, и кожаные штаны, стянутые на поясе сыромятным ремнем.
Чужое тело. Чужая одежда. Чужой язык вокруг.
Максим лежал на выжженной земле под чужим небом и пытался не сойти с ума. Один вдох. Второй. Третий.
Он понял, что старик никуда не убежал. Тот стоял в трех метрах, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на Максима с выражением, в котором страх медленно уступал место профессиональной жестокости человека, привыкшего иметь дело с ранеными животными.
– Вода, – сказал Максим, показывая жестом – поднес сложенные лодочкой ладони ко рту. – Пить. Вода. Аква. Вода.
Старик что-то пробурчал, но не двинулся с места. Тогда Максим, собрав остатки сил, медленно, мучительно медленно, сел. Перед глазами все плыло, но он заставил себя не падать. Он должен был показать этому человеку, что он – человек. Что он не опасен. Что он просто хочет пить.
Он поднял руку – ту самую, чужую, в шрамах и грязи – и медленно, чтобы не спугнуть старика, коснулся своей груди.
– Я. Человек. – Потом указал на старика: – Ты. – Потом снова показал жест питья.
Старик колебался еще долго. Возможно, минуту. Возможно, десять минут. Максим потерял счет времени. Но в конце концов старик сделал шаг вперед, потом другой, потом, не выпуская ножа из руки, достал откуда-то из складок одежды кожаный бурдюк и протянул его Максиму.
Вода была теплой, отдавала кожей и чем-то еще, но Максиму она показалась самым прекрасным напитком в его жизни. Он пил жадно, захлебываясь, пока старик не вырвал бурдюк, что-то сердито бормоча.