Вячеслав Гот – Попаданец. 1945. Я украл атомную бомбу (страница 6)

– Я знаю, что вы внутри, – сказал голос. Русский. С легким акцентом, но чистый, без коверканья слов. – Дверь открыта. Я могу войти сам, но тогда разговор будет другим.

Он стоял, сжимая ручку чемодана. Пятьдесят килограммов мертвого груза, который сейчас казался тяжелее всей его прошлой жизни.

– У вас нет оружия, – продолжал голос. – Мы это проверили. У нас есть оружие. И время. Открывайте.

Он отпустил чемодан. Выпрямился. Сделал шаг к двери.

Выбора не было.

Он отодвинул засов и открыл дверь.

На пороге стоял мужчина лет сорока, в плаще-палатке, накинутой поверх полевой формы без знаков различия. Лицо – скуластое, жесткое, с глубокими морщинами у рта и прищуренных глаз. В руке – пистолет-пулемет Шпагина, стволом в пол, но палец на спусковой скобке.

За его спиной – двое. Молодые, в такой же безымянной форме, с карабинами наизготовку. Мокрые, злые, готовые стрелять.

– Здравствуйте, – сказал мужчина. – Можно войти?

Он отступил в сторону, пропуская.

Мужчина вошел, окинул взглядом комнату. Печь, стол, матрас в углу. Взгляд задержался на углу за печью, где стоял чемодан. Всего на секунду. Но этого хватило.

– Садитесь, – сказал мужчина, кивнув на лавку у стола. – Поговорим.

Он сел. Мужчина опустился напротив, положив ППШ на колени. Двое остались снаружи, закрыв дверь.

– Меня зовут полковник Соколов, – сказал мужчина. – Но это не важно. Важно то, что вы знаете, а мы хотим узнать.

Он молчал. Соколов ждал.

– Вы можете говорить по-русски? – спросил полковник.

– Могу, – ответил он. По-русски. С идеальным произношением, без акцента. Язык, который в его мире был вторым родным – после четырех лет институтских курсов, стажировки в Москве, работы с архивами.

Соколов приподнял бровь. Единственное движение, выдавшее удивление.

– Откуда? – спросил он.

– Долгая история.

– У нас есть время. До утра, по крайней мере.

Он посмотрел на полковника. В темноте комнаты, освещенной только тусклым светом, пробивающимся сквозь щели в крыше, лицо Соколова казалось вырезанным из дерева. Твердое, непроницаемое, старое.

Это был не просто разведчик. Это был человек, который видел войну не с парадов, а из-за линии фронта. Который знал, что такое допросы, засады, провалы. И который сейчас сидел напротив него, прикидывая варианты.

– Вы знаете, что у меня? – спросил он.

– Догадываюсь, – Соколов кивнул в сторону печи. – Чемодан тяжелый. Слишком тяжелый для документов. И вы его бережете. Не бросаете, не пытаетесь спрятать. Значит, он стоит того.

– Что вам сказали?

– Мои люди перехватили немецкого связного. Тот был очень напуган и очень разговорчив перед смертью. Рассказал про конвой, про груз, про чемодан. Сказал, что это оружие, которое может уничтожить город. – Соколов помолчал. – Я подумал, что он сумасшедший. Потом нашел вас.

– И теперь?

– Теперь я хочу понять, что именно я нашел.

Он вздохнул. Отпираться не имело смысла. Соколов видел следы, знал про чемодан, нашел его в глухом лесу, когда любой нормальный человек прятался бы от войны. Он был здесь не случайно.

– Это атомная бомба, – сказал он. – Немецкая разработка. Мощность – около одиннадцати килотонн. Этого достаточно, чтобы уничтожить центр Москвы или Лондона. Или любой другой крупный город.

Соколов молчал. Долго. Так долго, что стало слышно, как дождь стучит по крыше, как где-то в лесу кричит ночная птица, как бьется собственное сердце.

– Атомная, – повторил Соколов. – Как та, что делают американцы?

– Да. Только меньше и проще. Ее можно перевозить в чемодане.

– И она работает?

– Если есть ключ. – Он достал из кармана металлический цилиндр, положил на стол. – Комбинация из шести позиций. Без нее бомба – просто кусок металла. С ней – оружие.

Соколов взял цилиндр, повертел в руках, поставил обратно.

– Вы знаете комбинацию?

– Нет. Курьер мертв.

– И сколько у нас времени?

Он посмотрел на чемодан.

– Если верить табличке – четырнадцать дней. Потом сердечник перегреется и запустит цепную реакцию.

Соколов кивнул. Спокойно, будто речь шла о просроченных консервах, а не о конце света в компактной упаковке.

– Значит, у нас есть четырнадцать дней, чтобы решить, что с этим делать, – сказал он.

– У нас? – переспросил он.

– А вы думали, я отпущу вас с бомбой? – Соколов усмехнулся. Впервые за весь разговор. Усмешка вышла кривой, невеселой. – Нет, мой друг. Теперь мы вместе. До конца.

Он сидел на лавке, чувствуя, как холод от печи пробирается сквозь одежду, и пытался понять, что происходит.

Соколов не был похож на разведчика, который действует по инструкции. Слишком спокоен, слишком уверен. Он вел себя так, будто уже знал исход разговора. Будто держал в руках не просто бомбу, а что-то большее.

– Вы не просто разведчик, – сказал он. – Вы из будущего.

Соколов замер. На секунду. Меньше. Но этого хватило.

– Интересное предположение, – сказал полковник. – Почему вы так решили?

– Потому что вы не удивлены. Я говорю по-русски без акцента. Я знаю, что такое атомная бомба, хотя в сорок пятом об этом знают только несколько сотен человек в мире. Я называю мощность, сроки, конструктивные особенности. И вы принимаете это как должное. Вы не спрашиваете, откуда я это знаю. Вы уже знаете ответ.

Соколов смотрел на него. Взгляд тяжелый, изучающий. Как рентген.

– Допустим, – сказал он наконец. – Допустим, я из будущего. Что это меняет?

– Всё.

– А именно?

Он набрал воздуха в легкие. Слова, которые он сейчас скажет, запустят цепную реакцию пострашнее ядерной.

– В вашем будущем, – сказал он, – Советский Союз получит атомную бомбу в 1949 году. Через четыре года после США. Это отставание определит всю послевоенную историю. Холодная война, гонка вооружений, Берлинский кризис, Карибский кризис. Ваша страна потратит триллионы рублей на то, чтобы догнать Америку. И никогда не сможет обогнать.

Соколов слушал. Не перебивал. Только глаза стали еще жестче.

– Теперь представьте, – продолжал он, – что вы получаете бомбу не в 49-м, а сейчас. В 45-м. Вы забираете этот чемодан, везете в Москву, показываете Сталину. Что произойдет?

– Война закончится через неделю, – сказал Соколов. – Япония капитулирует, не дожидаясь американского вторжения.

– А потом?

– Потом мы диктуем условия.

– Какие?

Соколов помолчал. Когда заговорил, голос его звучал ровно, спокойно, будто он читал вслух секретную директиву.