Вячеслав Гот – Попаданец. 1945. Я украл атомную бомбу (страница 5)

– Откуда такие выводы?

Харрисон посмотрел на труп эсэсовца. На странную гематому на шее. На то, как ровно, без лишней жестокости, был нанесен удар.

– Потому что я бы на его месте сделал то же самое, – сказал он. – Профессионал.

В то же время.

Лес в 15 милях южнее Падерборна.

Он не знал, что его уже ищут.

Он шел по лесной тропе, прижимая чемодан к груди, и думал о том, где можно достать еду и воду. В кармане лежало портмоне мертвого курьера, в нем – несколько рейхсмарок, которые еще можно было потратить в какой-нибудь деревне, если не задавать лишних вопросов.

Но вопросов будут задавать. Чужой человек в чужой одежде, без документов, с тяжелым чемоданом в разоренной войной стране – это красная тряпка для любого, кто еще носит форму.

Он остановился у ручья, напился, умылся. Холодная вода отрезвила, прогнала остатки тумана в голове.

Нужно было составить план.

Он достал из кармана карту – немецкую, военную, найденную в кабине разбитого грузовика, когда проходил мимо. Масштаб 1:100 000. Район Падерборна, Детмольда, Тевтобургского леса.

Он провел пальцем по изгибам рек, отметил дороги, железнодорожные ветки. Южнее, километрах в сорока, начиналась зона, которую вот-вот займут американцы. Еще южнее – Франкфурт, где уже стояли их войска. Но туда ему не дойти. Не с этим грузом.

– Нужно залечь на пару дней, – сказал он себе. – Найти убежище. Понять, как обезвредить эту штуку. Потом – решать, кому ее отдать.

Он знал, что кому-то отдать придется. Сам он не физик, не сапер, не ядерщик. Он даже не знает, стабилен ли сердечник на самом деле. Может, эти четырнадцать дней – уже миф, может, счет идет на часы.

Он посмотрел на чемодан. Внешне – ничего не изменилось. Кожаный, коричневый, с потертостями и царапинами. Обычный дипломат, каких тысячи по всей Европе. Если бы не вес, его можно было пронести мимо любого поста.

Но вес выдавал.

Он поднял чемодан, прислушался. Ни гула, ни треска. Тишина.

– Ладно, – сказал он. – Идем.

Он свернул карту и двинулся дальше, держась теневой стороны холмов. Впереди, на склоне, виднелась крыша. Не деревня, а отдельный хутор. Может, пустой. Может, нет.

Он шел и думал о том, что в его мире, в его времени, люди носят в сумках ноутбуки и смартфоны, а он несет смерть. И эта смерть – не абстрактная, не та, о которой пишут в учебниках. Она настоящая, тяжелая, осязаемая. Он чувствовал ее вес не только мышцами спины и плеч. Он чувствовал ее внутри, где-то под ребрами, где страх перемешался с адреналином, превратившись в тупую, ноющую боль.

Фантомная боль. Боль по миру, который он знал. По времени, в которое он больше никогда не вернется. По жизни, которая осталась там, за горизонтом событий, в сорока тысячах дней отсюда.

Но хутор приближался, и нужно было думать о настоящем.

Он остановился на опушке, осмотрелся. Дом стоял пустой – окна забиты, дверь приоткрыта, во дворе ни души. Сад зарос, огород заброшен. Хозяева либо ушли, либо умерли.

Он подошел к двери, толкнул. Внутри пахло плесенью и запустением. Мебель осталась на месте – грубый стол, лавки, печь. В углу – старый матрас, набитый соломой.

Он зашел, закрыл за собой дверь, задвинул засов. Поставил чемодан на стол, открыл.

Шар лежал на месте. Спокойный, черный, смертельный.

Он провел пальцем по блоку управления, нашел табличку снова. «Selbstaktivierung nach 14 Tagen». Четырнадцать дней.

– Считаем, – сказал он. – День первый.

Он сел за стол, положил перед собой ключ-цилиндр и уставился на него, пытаясь понять, есть ли на нем какие-то метки, риски, комбинации. Шесть позиций. Шесть цифр. Или шесть букв. Или шесть направлений.

Комбинация, которую знал только мертвый курьер.

Он закрыл глаза. В голове проносились обрывки знаний – о немецких протоколах безопасности, о системе допусков, о том, как кодировали секретные материалы в конце войны. Может, дата. Может, инициалы. Может, номер серии.

– W-47. Серия 7. Образец 003.

Он повернул цилиндр на первую позицию. Раздался тихий щелчок.

Ничего не произошло. Бомба не взорвалась. Индикатор на блоке управления не загорелся.

Он перевел дыхание. Выдохнул.

– Не сегодня, – сказал он. – Не сегодня.

Он убрал цилиндр в карман, закрыл чемодан и отодвинул его в угол комнаты, к печи, где было прохладнее.

Потом лег на матрас, положив руки за голову, и уставился в потолок, где сквозь дыры виднелось серое небо.

Где-то там, за тысячу миль отсюда, в Пентагоне, люди в форме уже знали, что он существует. Искали его. Готовили приказы.

Где-то там, на востоке, советские разведчики допрашивали пленных и наводили свои сети.

Где-то там, в подвалах гестапо, последние верные режиму люди ждали своего часа.

А он лежал на соломенном матрасе в заброшенном доме, сжимая в кармане ключ к ядерному арсеналу, и думал о том, что у него есть четырнадцать дней, чтобы стать тем, кем его послали быть.

Спасителем. Убийцей. Или просто человеком, который успел вовремя спрятаться.

Он закрыл глаза.

Снаружи начинался дождь.

Глава 3. Железный занавес еще не опущен

Лес близ Падерборна.

13 апреля 1945 года. 22:15.

Дождь шел уже пять часов.

Он сидел на полу заброшенного хутора, привалившись спиной к холодной стене печи, и слушал, как вода барабанит по провалившейся крыше. Чемодан стоял в углу, накрытый куском брезента, который он нашел в кладовке. Сухой, прохладный, безопасный. Хотя бы на эту ночь.

Сон не шел.

Он прокручивал в голове варианты. Их было немного. Три. Как в старом анекдоте про выборы.

Первый: отдать бомбу американцам. Самый простой путь. Найти патруль, поднять руки, сказать, что у него важная информация. Но что потом? Допросы. Лагеря для перемещенных лиц. Долгая дорога в Лос-Аламос, где физики будут разбирать его чемодан, задавать вопросы, на которые он не сможет ответить. И главное – Хиросима. Нагасаки. Он знал, что они уже запланированы. Знание этого факта делало его соучастником, если он просто отдаст оружие тем, кто собирается его применить.

Второй: отдать бомбу русским. Сложнее. Нужно пересечь линию фронта, которая вот-вот сомкнется. Нужно найти тех, кто поймет ценность груза, а не расстреляет на месте как шпиона или мародера. Но даже если получится – что дальше? Сталин получит бомбу на четыре года раньше срока. Корейская война, Берлинский кризис, Карибский кризис – всё это случится быстрее, жестче, с неизвестным исходом. Холодная война начнется не через два года, а завтра. С бомбой, которая умещается в чемодан.

Третий: уничтожить бомбу самому. Найти способ привести в действие штатный подрыв, или разобрать сердечник, или просто утопить ее в ближайшем озере. Но как? Он не знал, что происходит с плутонием в воде. Не знал, можно ли разобрать заряд без детонации. Не знал даже, сработает ли штатный подрыв, если он просто воткнет ключ и повернет.

Четырнадцать дней, чтобы сделать выбор, который определит ход истории на десятилетия вперед.

Он закрыл глаза.

Дождь усилился. Где-то за стеной ухнуло – может, сова, может, ветка упала. Артиллерия давно стихла. Фронт отодвинулся куда-то на восток, оставив этот кусок леса в ничьей земле – между ушедшими немцами и еще не пришедшими американцами.

Ничья земля. Самое опасное место на войне.

Он уже начал проваливаться в дремоту, когда услышал звук, который не вписывался в симфонию ночного леса.

Шаги. Не осторожные, крадущиеся, а уверенные, тяжелые. Двое, может, трое. Они шли прямо к дому, не скрываясь.

Он вскочил, прижался к стене, скользнул к чемодану. Схватил его за ручку, оттащил в темный угол, за печь. Сердце колотилось где-то в горле, пульс отдавался в висках.

В дверь постучали.

Три удара. Коротких, сухих. Не военный стук – не приклад, не нога. Ладонь.

Он замер, прислушиваясь. Внутри – ни звука. Снаружи – шум дождя и чье-то дыхание.