Вячеслав Гот – Попаданец. 1945. Я украл атомную бомбу (страница 3)

Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой.

В институте ему говорили: «Вы – идеальный кандидат. Достаточно знаний, чтобы идентифицировать объект. Достаточно навыков, чтобы выжить в полевых условиях. И достаточно низкий профиль, чтобы не привлекать внимания».

Идеальный кандидат. Который сейчас сидит в заброшенном доме, прижимая к груди чемодан со смертью, и понятия не имеет, что делать дальше.

Он встал. Ноги затекли, спина заныла. Подошел к окну, осторожно выглянул.

Деревня – несколько домов вдоль единственной улицы. Ни души. Кто-то ушел на запад, спасаясь от наступающих русских. Кто-то – на восток, потому что боялся американских бомбардировок. Или все просто разбежались, когда фронт подошел слишком близко.

Артиллерия слышалась теперь дальше. Или ближе? Он не мог определить. Ухо не натренировано.

Факт пятый. У него есть знания. Знания, которые стоят дороже любого оружия. Он знает, чем закончится эта война. Знает, что будет после. Знает имена, даты, места. Знает, кто из этих людей, что сейчас ходят по земле, станет героем, а кто – военным преступником. Знает, какие решения приведут к процветанию, а какие – к катастрофе.

Но эти знания – тоже груз. Потому что если он начнет их использовать, если начнет менять историю, последствия будут непредсказуемы. Эффект бабочки, многократно усиленный атомной мощью.

Он вернулся к чемодану, сел на корточки и открыл его в третий раз.

Шар лежал на месте. Спокойный, тяжелый, смертельный.

Он провел пальцем по сотам теплоотводов. Металл чуть потеплел от прикосновения. Или это показалось?

– Нужно понять, – сказал он себе. – Нужно понять, сколько у меня времени.

Он начал осматривать устройство медленно, методически, как учили на курсах по работе с взрывоопасными предметами. Каждый кабель, каждый разъем, каждый винтик на блоке управления.

На задней стенке блока он нашел еще одну табличку. Мелкий текст, гравированный, почти стертый:

«W-47. Baureihe 7. Seriennummer: 003. Kernstabilität: 28 Tage bei Umgebungstemperatur unter 15°C. Bei Überschreitung – Selbstaktivierung nach 14 Tagen. »

Он перечитал три раза, чтобы убедиться, что понял правильно.

Стабильность сердечника: 28 дней при температуре окружающей среды ниже 15°C. При превышении – само активация через 14 дней.

– Вот оно, – прошептал он.

Двадцать восемь дней. Если температура поднимется выше пятнадцати градусов – четырнадцать дней. И тогда бомба взорвется сама. Не от ключа, не от детонатора. От того, что плутоний перегреется и запустит цепную реакцию.

Он посмотрел на свои часы. Часов не было. Посмотрел на окно. Светало? Темнело? Он потерял счет времени.

Сколько прошло с момента, как он очнулся в лесу? Шесть часов? Восемь?

– Допустим, день ноль, – сказал он. – Двадцать семь дней. Если не будет жары.

Апрель в Германии. Днем может быть и десять, и двадцать. Ночью – около нуля. Он может продлить срок, если будет держать чемодан в прохладе. Но рано или поздно температура поднимется. Или он попадет в ситуацию, когда чемодан придется нести под солнцем. Или его отнимут и положат в теплое помещение.

Четырнадцать дней. Максимум – двадцать восемь.

Он закрыл глаза. В голове защелкали расчеты, как счетчик Гейгера.

Четырнадцать дней, чтобы понять, как обезвредить эту штуку. Четырнадцать дней, чтобы найти людей, которые смогут это сделать. Четырнадцать дней, чтобы не дать ни одной из спецслужб мира узнать, что у него в руках.

Или…

Он открыл глаза и посмотрел на цилиндр-ключ, который все еще лежал на полу рядом с чемоданом.

Или четырнадцать дней, чтобы решить, кому эту штуку отдать. Или против кого применить.

– Нет, – сказал он резко. – Нет. Я не для этого здесь.

Он поднял ключ, сунул в карман и захлопнул чемодан. Защелкнул замки. Встал.

В кармане лежал кусок металла, который мог превратить любой город в пыль. В руках был чемодан, который мог изменить баланс сил на планете. В голове были знания, которые могли предотвратить Холодную войну – или развязать ее раньше срока.

Он был не физиком. Не стратегом. Не тем героем, который меняет историю одним ударом.

Он был просто человеком, который оказался не в своем времени, с грузом, который не умел нести.

– Но выбора нет, – сказал он в тишину пустого дома. – Выбора нет.

Он перекинул ремень через плечо, проверил, не греется ли чемодан, и направился к двери.

Снаружи темнело. Артиллерия стихла, и в тишине было слышно, как где-то далеко, на западе, лают собаки и гудят моторы. Там была американская зона. Там была относительная безопасность. И там были люди, которые могли разобраться с чемоданом.

Но там же были и агенты OSS, которые задавали вопросы. И военная полиция, которая не любила одиночек с подозрительным багажом. И ученые из Манхэттенского проекта, которые, увидев немецкий атомный заряд, устроят истерику, которая докатится до самого Белого дома.

А за его спиной, на востоке, были русские. Которые тоже искали немецкие секреты. И которые умели задавать вопросы гораздо жестче.

Он вышел на дорогу и посмотрел на обе стороны.

Там, где небо светлело, была западная зона. Там, где небо темнело, была восточная.

Он выбрал третье направление. На юг. В горы. Туда, где, по его знаниям, еще несколько недель продержится нейтральная зона. Где можно затеряться, найти еду, воду и время.

Время, которое тикало в свинцовом сердце чемодана.

Он сделал первый шаг.

Чемодан мерно покачивался на плече. Внутри, в сотах теплоотводов, начиналась тихая, неумолимая работа атома, который не знал, что он – оружие. Который просто жил своей полураспадной жизнью, отсчитывая секунды до момента, когда история сделает следующий ход.

А он шел вперед, в темноту, зная, что каждая минута приближает не только развязку, но и катастрофу.

Потому что он держал в руках не просто атомную бомбу.

Он держал в руках свой собственный приговор.

И отсчет уже начался.

Глава 2. Фантомная боль

Вашингтон, округ Колумбия.

12 апреля 1945 года. 19:47 по местному времени.

В Пентагоне еще не знали, что через пять часов умрет президент Рузвельт.

Здание гудело привычным военным ультразвуком – стук пишущих машинок, дребезжание телефонов, топот сотен ног в коридорах, где каждый что-то кому-то докладывал, согласовывал, требовал, утверждал. Война в Европе доживала последние недели, и это ощущалось в воздухе – какая-то лихорадочная суета, смешанная с облегчением и нервным предвкушением конца.

Но в крыле «D», на третьем этаже, в комнате без окон и без номера, суета была другого рода.

Здесь не праздновали победу.

Генерал-майор Лесли Гровс, военный руководитель Манхэттенского проекта, стоял у карты Европы, на которой не было линии фронта. На ней были точки. Три точки.

Первая – Лос-Аламос, Нью-Мексико. Вторая – Ок-Ридж, Теннесси. Третья – пропасть.

– Повторите, – сказал Гровс. Голос его звучал ровно, но пальцы, сжимавшие край стола, побелели.

Полковник Джон Лансдейл, глава спецотдела OSS по атомным операциям, перелистнул страницу в папке с грифом «TOP SECRET – ULTRA – EYES ONLY».

– Объект «Алмаз», – сказал он. – Транспортировка из института кайзера Вильгельма в Берлине в неизвестное место назначения. Конвой из трех машин. Две машины уничтожены артиллерийским огнем на подъезде к Падерборну. Третья исчезла. Вместе с объектом.

– Исчезла, – повторил Гровс. – Машина не может исчезнуть.

– Может, если ее спрятали, – Лансдейл поднял глаза. – Или если объект перегрузили в другое транспортное средство. У нас есть показания местных жителей: ночью, за два часа до артобстрела, из машины выгружали ящики. Один из них – тяжелый, компактный, похож на сейф или чемодан.

– Чемодан, – голос Гровса стал тише. – Вы говорите, что атомная бомба находится в чемодане.

– Тактический заряд, – поправил Лансдейл. – По нашим данным, немецкая разработка, серия W-47. Мощность – от пяти до пятнадцати килотонн. Масса – около пятидесяти килограммов. Габариты позволяют перевозить его в стандартном дипломатическом кейсе.