Вячеслав Гот – Петербургский душитель (страница 3)

Громов посмотрел на него. Лет тридцать пять, холёный, самоуверенный, с острым взглядом и тонкими губами. Такие умеют высасывать сенсации из пальца, а если палец кровоточит – тем лучше.

– Откуда подробности? – спросил Громов тихо.

Сухотин развёл руками:

– Профессиональная тайна, господин надзиратель. Но если серьёзно… – он подался вперёд, – неужели вы думаете, что в таком городе, как Петербург, можно что-то скрыть? Мои люди были на набережной раньше ваших. Мои люди говорили с дворниками, с извозчиками, с понятыми. Народ не доверяет полиции, господа. Народ доверяет прессе.

– Народ доверяет сплетням, – поправил Громов.

– Как вам угодно. – Сухотин откинулся обратно в кресло. – Но факт остаётся фактом: за два дня вы не продвинулись ни на шаг, а город уже гудит. Мне звонят из градоначальства, меня спрашивают в Английском клубе, мои наборщики боятся идти домой по ночам. Общество требует ответов, господа. И если полиция не может их дать…

– То вы их выдумаете? – закончил Громов.

Верещагин крякнул и закашлялся в кулак. Сухотин посмотрел на Громова с интересом.

– Вы резки, господин надзиратель. Но я вас понимаю. Неприятно, когда твою работу обсуждают на первых полосах. Однако… – он поднял палец, – я здесь не враждовать пришёл. Я здесь предлагать.

– Что предлагать? – не понял Верещагин.

– Сотрудничество, господин полковник. – Сухотин встал, прошёлся по кабинету, постукивая тростью. – Ситуация такова: убийца, судя по всему, человек неглупый. Он наверняка читает газеты. Ему интересно, что о нём пишут, как его называют. Это его самолюбие, его слабость. Мы можем использовать это.

Громов насторожился.

– Что именно вы предлагаете?

– Я предлагаю давать нам информацию. Дозированно, разумеется. То, что можно опубликовать. А взамен мы печатаем то, что вы скажете. Обращения к убийце, призывы, может быть, даже ложные следы. Мы сделаем из него героя бульварного романа, а герои всегда совершают ошибки.

Верещагин задумался, переглянулся с Громовым.

– А если он не читает газет? – спросил Громов.

Сухотин усмехнулся:

– В Петербурге все читают газеты. Даже убийцы.

После ухода редактора Верещагин долго молчал, крутил в пальцах сигару, потом резко спросил:

– Что думаешь?

– Думаю, что он прав, – нехотя признал Громов. – Хотя тошно от этого.

– Тошно не тошно, а работать надо. – Верещагин вздохнул. – Ты знаешь, что у меня сейчас было до тебя? Звонок от градоначальника. Он эту газету уже видел. И он сказал: «Если через неделю душитель не будет пойман, я найду другого начальника сыскной полиции». А я, Громов, на твоей стороне. Значит, если уберут меня, уберут и тебя.

– Я понимаю, – кивнул Громов.

– Вот и хорошо. – Полковник погасил сигару. – Иди работай. И запомни: теперь за тобой следит не только убийца, но и каждая газетная крыса в этом городе. Ошибёшься – и завтра же твоя физиономия будет на первой полосе с подписью «Неудачник».

Громов вышел из кабинета, прошёл через канцелярию, где писари смотрели на него с любопытством, спустился во двор.

Там его уже ждали. Не полицейские, не помощники. Человек пять-шесть, с блокнотами и карандашами, с нахальными лицами и цепкими глазами. Газетчики.

– Господин надзиратель! Правда ли, что у вас нет подозреваемых?

– Господин Громов! Есть ли версия о ритуальном характере убийств?

– Скажите хоть слово! Общество имеет право знать!

Громов остановился, посмотрел на них. Те замерли в ожидании, карандаши замерли над бумагой.

– Слово, – сказал Громов. – Расследование идёт. Подробности сообщим дополнительно. А вам, господа, совет: не мешайте работать. А то, не дай бог, душитель и до вас доберётся. Вы же у нас теперь тоже общественные деятели.

И он пошёл к воротам, оставив журналистов переваривать эту угрозу.

Вечером, возвращаясь домой, он купил свежий выпуск «Петербургского листка». На первой полосе уже было напечатано обращение к убийце, составленное в лучших традициях бульварной литературы:

«ПЕТЕРБУРГСКИЙ ДУШИТЕЛЬ! Если ты читаешь эти строки, знай: город боится тебя, но город восхищается твоей дерзостью. Ты бросаешь вызов сыскной полиции, и пока ты выигрываешь. Что дальше? Кто станет следующей жертвой? Пиши нам, душитель! „Петербургский листок“ ждёт твоего письма!»

Громов смял газету и выбросил в канаву.

Ночью ему не спалось. Он сидел у окна, смотрел на туман, плывущий над крышами, и думал о том, что где-то там, в этом молоке, ходит человек, который теперь знает своё имя. Который прочитал про себя в газете и, может быть, гордится этим. Который чувствует себя героем, а не убийцей.

И который, возможно, уже выбрал следующую жертву.

Глава 4. В кабинете градоначальника

Мариинский дворец встречал посетителей мрамором и холодом.

Громов бывал здесь и раньше, но каждый раз чувствовал себя неловко в этих бесконечных коридорах, где эхо шагов терялось под высокими лестницами, а лакеи в ливреях смотрели сквозь человека, будто он пустое место. Сегодня к этому добавилось ещё и ощущение, что ведут его не на доклад, а на эшафот.

Полковник Верещагин шагал рядом, тяжело дыша и поминутно вытирая платком лысину, хотя в дворцовых покоях было прохладно.

– Ты, главное, молчи, – наставлял он Громова вполголоса. – Градоначальник любит, когда с ним соглашаются. Если спросят – отвечай кратко. Если не спросят – не открывай рта. Понял?

– Понял, – кивнул Громов, хотя про себя думал, что именно так и проигрываются дела – молчанием и соглашательством.

Приёмная градоначальника поражала воображение. Зеркала в золочёных рамах, тяжёлые портьеры из малинового бархата, стол секретаря красного дерева, а на столе – стопки газет. «Петербургский листок» лежал сверху, и заголовок про душителя был виден даже с порога.

Секретарь, сухой человек с бакенбардами, окинул их взглядом, полным превосходства, и процедил сквозь зубы:

– Их высокопревосходительство ожидают. Прошу.

Дверь открылась, и они вошли.

Генерал-губернатор, он же градоначальник Санкт-Петербурга, восседал за огромным столом, заваленным бумагами. Это был грузный мужчина лет шестидесяти, с бакенбардами, как у императора Александра, и тяжёлым взглядом из-под насупленных бровей. Мундир сидел на нём туго, пуговицы блестели, но лицо было землистого цвета – не то не выспался, не то зол на весь свет.

Рядом с ним стоял ещё один человек. Жандармский подполковник, судя по мундиру. Молодой, подтянутый, с гладко выбритым лицом и холодными, как у щуки, глазами. Он смотрел на вошедших с выражением вежливого презрения, которое жандармы всегда испытывают к сыскной полиции.

– Садитесь, – буркнул градоначальник, не поднимая головы.

Он дочитывал какую-то бумагу, водил пальцем по строчкам, шевелил губами. Громов с Верещагиным переглянулись и сели на стулья напротив стола. Жандарм остался стоять, демонстративно не пользуясь приглашением.

Наконец градоначальник отложил бумагу, снял очки и уставился на Верещагина.

– Читали, полковник?

Он ткнул пальцем в груду газет на краю стола.

– Так точно, ваше высокопревосходительство, – отчеканил Верещагин, привставая.

– Сидите. – Градоначальник поморщился. – Что за балаган вы устроили? Третьи сутки весь город только и говорит, что об этом… душителе. Извозчики, купцы, дамы в гостиных – все знают больше, чем полиция! Вчера на заседании Комитета министров меня спросили: «А безопасно ли ходить по улицам столицы?» Меня! Градоначальника! Спросили об этом министры его императорского величества!

Он повысил голос, и последние слова прозвучали почти криком.

– Виноват, ваше высокопревосходительство, – начал Верещагин, но градоначальник его оборвал:

– Виноват, виноват… Я не на исповеди. Мне нужно дело. Где убийца?

Громов молчал, глядя в пол. Жандармский подполковник едва заметно усмехнулся.

– Докладывайте, – приказал градоначальник, откидываясь в кресле. – Коротко и по существу. Что знаете? Кого подозреваете? Когда возьмёте?

Верещагин бросил взгляд на Громова. Тот понял: теперь его очередь.

Он встал, одёрнул сюртук и начал говорить, стараясь, чтобы голос звучал ровно:

– Ваше высокопревосходительство, на данный момент имеется два трупа. Первый – присяжный поверенный Рябинин, обнаружен утром третьего дня на набережной Екатерининского канала. Второй – коллежский асессор Трубецкой, найден сегодня на рассвете в Юсуповском саду. Оба задушены голыми руками. Оба – люди с положением, без криминального прошлого. Ограбления не было. Свидетелей нет. Мотив неясен.

Градоначальник слушал, барабаня пальцами по столу.