Вячеслав Гот – Петербургский душитель (страница 2)
Их было двое: дворник с того дома, что напротив, низенький мужичок в фартуке, и какой-то мещанин, проходивший мимо и угодивший под руку городового. Мещанин трясся мелкой дрожью, то ли от холода, то ли от страха, и старался не смотреть на труп. Дворник, напротив, смотрел пристально, с каким-то мрачным любопытством.
– Звали как? – спросил Громов, достав блокнот.
– Дворник я, при доме купца Елисеева, – ответил тот, не сводя глаз с мёртвого адвоката. – Матвеем кличут. Тридцать лет тут служу, всякого видел. А такого… – Он покачал головой и перекрестился.
– Что именно видели?
– Да ничего я не видел, ваше благородие. С вечера подмёл, в будку ушёл, спал. Утром городовой закричал – я и вышел. А только…
– Что только?
Дворник помялся, но всё же сказал:
– Странный он. Гляньте, как лежит. Будто не падал вовсе.
Громов обернулся к телу. Мещанин тем временем вдруг заговорил, голос его срывался на фальцет:
– Господин следователь, отпустите Христа ради! Жена ждёт, дети малые! Я ничего не знаю, не видел, не слышал! Шёл по своим делам, а тут вон оно…
Громов поморщился.
– Молчите, когда не спрашивают. Подпишете протокол и пойдёте.
Но дворник Матвей был прав. Что-то в позе убитого не давало покоя. Громов обошёл тело кругом, присел, посмотрел со стороны.
Рябинин лежал на левом боку, слегка согнув ноги в коленях. Одна рука была под туловищем, вторая – вытянута вдоль тела, пальцы расслаблены. Голова чуть повёрнута. Не было той судороги, той агонии, которая всегда остаётся, когда человек борется за жизнь.
– Он умер сразу, – сказал подошедший Рейнгардт, словно прочитав мысли. – Сознание отключилось через несколько секунд. Сердце билось дольше, но тело не двигалось. Его просто положили.
– Положили? – переспросил Громов. – Как ребёнка в кроватку?
– Как куклу, – тихо сказал доктор. – Аккуратно. Видите, сюртук расправлен? Полы не подвернуты, пуговицы застёгнуты. Убийца поправил одежду. Зачем?
Громов присмотрелся. Действительно. При падении сюртук обязательно задрался бы, запачкался. А тут – чисто, опрятно. Человек просто лёг отдохнуть и умер. Если бы не синие пятна на шее.
– Это не драка, – сказал Громов вслух. – Не разбой. Это…
Он не договорил. Слово «ритуал» вертелось на языке, но он не хотел его произносить. Ритуалы – это для попов, для сектантов, для сумасшедших. А тут убит присяжный поверенный, человек из хорошего общества. Не может быть.
Может.
Городовой Михеев, всё ещё бледный, поднёс на ладони какие-то предметы.
– Ваше благородие, вот что в карманах нашли. Бумажник, двадцать три рубля сорок копеек, часы «Павел Буре» с цепочкой, портсигар серебряный, платок носовой, ключи, записная книжка.
Громов взял книжку. Небольшая, в кожаном переплёте, с золотым обрезом. Пролистал. Записи о встречах, имена, адреса, цифры. Ничего явно подозрительного. Но почерк был нервный, с нажимом, буквы прыгали. Будто человек, писавший это, постоянно куда-то спешил или чего-то боялся.
– Бумажник даже не открывали, – заметил Михеев. – Деньги на месте. Золото на месте. Не грабёж, выходит.
– Выходит, – согласился Громов.
Он поднялся, чувствуя, как затекла спина. Колено, старое ещё, с того дела в порту, заныло от сырости. Он отошёл в сторону, достал новую папиросу, но закурить не успел.
Из-за оцепления донёсся шум, женский крик, потом сдавленные рыдания. Громов обернулся.
К набережной, расталкивая городовых, пробивалась женщина в тёмном платье, с накинутым на голову платком. Лицо её было белым как мел. Она рвалась вперёд, к ступеням, к телу, и кричала одно и то же:
– Серёжа! Серёженька! Пустите! Это муж мой! Это муж!
Громов кивнул Михееву, и городовые расступились, пропуская женщину. Она спустилась, поскользнулась на ступени, упала на колени прямо в холодную воду, но не почувствовала. Руки её затряслись над лицом убитого, коснулись щеки, отпрянули, коснулись снова.
– Серёжа… – шептала она, и в этом шёпоте было столько боли, что даже городовые отвернулись.
Громов стоял и смотрел. Он видел, много горя: матери над убитыми сыновьями, жёны над пьяницами-мужьями, дети над нищими родителями. Но это было другое. Эта женщина смотрела на мёртвого мужа не с ужасом даже, а с тем самым тихим, безысходным ужасом, который бывает только у тех, кто остался один.
И в глазах её, когда она на миг подняла их на Громова, было не требование правосудия, не мольба о помощи. Был вопрос. Тот же самый, который мучил сейчас и самого сыщика.
Кто? Зачем? Почему?
Громов стиснул зубы, раздавил недокуренную папиросу пальцами и пошёл прочь, к карете. В голове его уже выстраивался план: допрос вдовы, опрос сослуживцев, проверка всех, кто значился в записной книжке. Работы было – на неделю вперёд.
Он не знал тогда, что через два дня найдут второе тело. И что к тому моменту, как он начнёт распутывать этот клубок, у него не будет ни одной улики, кроме этих страшных следов на шее и странной, почти любовной аккуратности, с которой убийца укладывал свои жертвы.
Невидимка улыбался где-то в туманной мгле и ждал следующего хода.
Глава 3. Газетная утка
На третье утро после смерти Рябинина Петербург проснулся знаменитым.
Громов узнал об этом ещё до того, как открыл глаза. В парадное кто-то колотил так, что дрожали стёкла в окнах его холостяцкой квартиры на пятом этаже. Он накинул халат, сунул ноги в стоптанные туфли и пошёл открывать, мысленно перебирая, кто бы это мог быть с такой настойчивостью в восьмом часу утра.
На пороге стоял рассыльный из сыскной полиции, мальчишка лет четырнадцати в форменной фуражке, и протягивал свёрнутый лист газеты.
– Ваше благородие, господин начальник велели срочно доставить и сказать, чтобы вы сейчас же к ним ехали. Скандал, говорит, большой скандал!
Громов взял газету. «Петербургский листок», свежий номер, ещё пахнущий типографской краской. На первой полосе, прямо под шапкой, жирным шрифтом было набрано:
ТАИНСТВЕННЫЙ ДУШИТЕЛЬ В СТОЛИЦЕ!
ЗАДУШЕН ИЗВЕСТНЫЙ АДВОКАТ!
ПОЛИЦИЯ В РАСТЕРЯННОСТИ!
Он пробежал глазами текст. Корреспондент, скрывшийся за псевдонимом «Наблюдатель», живописал место преступления с такими подробностями, будто сам стоял за спиной Громова, когда тот осматривал тело. Следы пальцев на шее. Отсутствие следов борьбы. Аккуратно расправленная одежда. Нетронутые деньги и драгоценности.
«Убийца не простой грабитель, – вещал „Наблюдатель“. – Это изощрённый ум, хладнокровный и расчётливый. Он выбирает жертв среди лучших людей столицы и казнит их с особой жестокостью, не оставляя полиции ни единой зацепки. Город в панике, а наши доблестные сыщики, судя по всему, даже не знают, с какой стороны подступиться к этому делу. Кто следующий? Не будет ли завтра на вашей шее чьих-то ледяных пальцев?»
И в самом конце, как приговор:
«За неимением имени мы вынуждены назвать убийцу сами. По месту его кровавых деяний мы будем именовать его ПЕТЕРБУРГСКИЙ ДУШИТЕЛЬ».
Громов выругался так, что рассыльный попятился к лестнице.
– Передай начальнику, буду через полчаса.
Он брился дрожащими руками и порезался дважды. Газета лежала на столе, и заголовок жёг глаза. Петербургский душитель. Красиво. Звонко. Прямо как в европейских бульварных романах. Только теперь это имя приклеится к делу намертво, и каждое новое убийство будут мерить этой меркой.
В управлении было шумно, как на базаре. Писарь бегал с бумагами, городовые толпились в коридоре, из кабинета начальника доносились возбуждённые голоса. Громова встретил Бахтин, его помощник, молодой человек с вечно взлохмаченными волосами и горящими глазами.
– Алексей Николаевич, беда! – зашептал он, хватая Громова за рукав. – Там этот… из «Листка» сам явился! Редактор! Требует объяснений, почему мы скрываем правду от общества!
– Кого скрываем? – Громов высвободил руку. – Мы сами ничего не знаем, а уже скрываем.
– Им виднее, – трагически шепнул Бахтин. – У них, говорят, свои источники.
Громов толкнул дверь.
В кабинете начальника сыскной полиции, полковника Верещагина, было накурено так, что хоть топор вешай. Сам полковник сидел за столом красный, как рак, и теребил усы. Напротив него в кресле развалился господин в дорогом сюртуке с атласным галстуком. В руках он держал трость с серебряным набалдашником, а на лице его было написано выражение скучающего превосходства.
– А, Громов! – рявкнул Верещагин. – Явился! Читал?
– Читал, господин полковник.
– И что скажешь? Откуда у них подробности? Кто слил?
Господин в кресле усмехнулся и поправил галстук.
– Позвольте представиться, – сказал он, не вставая. – Владислав Аркадьевич Сухотин, редактор «Петербургского листка». А точнее, я тот самый «Наблюдатель», который написал эту, как вы изволили выразиться, «газетную утку».