Вячеслав Гот – Петербургский душитель (страница 4)

– Это я и из газет знаю, – перебил он. – Что нового? Зацепки есть?

– Есть одна странность, – продолжил Громов. – Убийца… поправляет одежду жертв. Расправляет сюртук, укладывает руки. Как будто не просто убивает, а.… заботится.

– Заботится? – переспросил градоначальник с иронией. – Душитель, который заботится? Вы, батенька, романов, видать, начитались.

– Я докладываю то, что видел своими глазами, ваше высокопревосходительство.

Жандармский подполковник вдруг подал голос. Голос у него был скрипучий, неприятный:

– Позвольте, ваше высокопревосходительство. То, что господин надзиратель называет «заботой», может быть частью ритуала. Такое встречается у душевнобольных преступников. В Европе были случаи…

– Я не в Европе, – оборвал градоначальник. – Я в Петербурге. И мне плевать, что там было в Европе. Мне нужно, чтобы в моём городе люди не боялись выходить из дома.

Он помолчал, потом заговорил тише, но от этого ещё внушительнее:

– Я пригласил сюда подполковника фон Клейста из жандармского управления. Потому что, господа хорошие, у меня нет уверенности, что вы справитесь.

Верещагин побагровел.

– Ваше высокопревосходительство, мы делаем всё возможное…

– Возможное? – взвился градоначальник. – А мне нужно невозможное! Мне нужен результат! Сегодня утром, когда нашли этого… Трубецкого, у садовой решётки собралась толпа человек в двести. Они кричали: «Душитель! Душитель!» Женщины падали в обморок. Дети плакали. Городовые еле разогнали. Вы понимаете, что это значит? Это значит, что город на грани паники!

Он встал из-за стола, прошёлся по кабинету. Все молчали.

– Хорошо. – Градоначальник остановился у окна, спиной к ним. – Я даю вам неделю. Ровно семь дней. Если за это время убийца не будет пойман, дело передаётся в жандармское управление. – Он обернулся и посмотрел на фон Клейста. – Подполковник, вы готовы принять дело?

– Всегда готов, ваше высокопревосходительство, – щёлкнул каблуками жандарм.

– Тогда ждите. – Градоначальник снова повернулся к Верещагину и Громову. – А вы идите. И помните: неделя. Семь дней. Ни днём больше.

В коридоре Верещагин схватил Громова за локоть так, что тот поморщился.

– Слышал? Неделя, – прошипел он. – Семь дней. А у нас ничего. Ни мотива, ни подозреваемых, ни одной зацепки!

– Есть кое-что, – тихо сказал Громов.

Верещагин остановился.

– Что?

– Не здесь. Пойдёмте.

Они вышли из дворца, сели в пролётку. Извозчик тронул лошадей, и колёса застучали по булыжной мостовой. Верещагин нетерпеливо теребил усы.

– Ну? Говори!

Громов достал из кармана записную книжку Рябинина, первую жертву. Раскрыл на заложенной странице.

– Я вчера вечером ещё раз просмотрел. Обратите внимание: здесь, на последних страницах, есть повторяющиеся инициалы. «К.К.», «К.К.», и снова «К.К.» Рядом – вопросительные знаки. А вот здесь, – он перевернул страницу, – адрес. Лештуков переулок, дом 7. Без имени, только адрес.

– И что?

– Я послал Бахтина по этому адресу. Он выяснил: там живёт отставной надворный советник по фамилии Ковалевский. Камергер? Нет. Но человек с связями. И знаете, что ещё? Он был присяжным заседателем на процессе пять лет назад. Дело купца Золотова.

Верещагин наморщил лоб, вспоминая.

– Золотов? Это который… отравитель?

– Которого оправдали за отсутствием улик, – поправил Громов. – Дело было громкое. Все знали, что он виновен, но доказать не смогли. Адвокатом у него был…

– Рябинин, – закончил Верещагин. – Чёрт.

– Да. Рябинин защищал Золотова. А Трубецкой, вторая жертва, был секретарём суда на том же процессе.

Верещагин присвистнул. Пролётка тряслась по мостовой, ветер бил в лицо, но оба не замечали холода.

– Думаешь, это месть? – спросил полковник. – Родственники Золотова? Сам Золотов? Он же, кажется, умер в прошлом году.

– Умер. Но у него был сын. Совсем молодой тогда, лет семнадцать. После смерти отца уехал за границу, лечился от нервной болезни. А недавно, говорят, вернулся.

Верещагин посмотрел на Громова с уважением.

– Молодец. Сам додумался?

– Нет, не сам. – Громов помялся. – Мне вчера письмо принесли. Без подписи. Всего одно слово: «Золотов».

– Кто?

– Не знаю. Но тот, кто написал, знает больше нас. И, возможно, наблюдает за расследованием.

Пролётка въехала на мост. Внизу текла Нева, серая, холодная, неприветливая. Громов смотрел на воду и думал о том, что у них есть ниточка. Очень тонкая, почти невидимая. Но если потянуть, можно распутать весь клубок.

Или оборвать.

– Семь дней, – повторил Верещагин. – Уложимся?

Громов не ответил. Он вспомнил лицо жандармского подполковника, его холодные рыбьи глаза и едва заметную усмешку. Фон Клейст уже мысленно примерял на себя лавры победителя душителя.

– Надо уложиться, – сказал Громов наконец. – Иначе следующей жертвой станет правда.

Глава 5. Второй

Юсуповский сад встречал рассвет пустотой и тишиной.

Громов примчался через полчаса после звонка, когда первые лучи солнца только начинали пробиваться сквозь туманную дымку, окрашивая верхушки деревьев в бледно-розовый цвет. Сад был оцеплен, городовые стояли у каждого входа, но любопытные всё равно собирались за решёткой, как мухи на мёд.

Бахтин ждал его у ворот, бледный, с трясущимися руками.

– Алексей Николаевич, там такое… Я первым приехал, как услышал. Думал, ошибка, может, утопленник или пьяный замёрз. А это…

– Показывай, – оборвал его Громов.

Они пошли по главной аллее. Осенние листья шуршали под ногами, где-то каркала ворона, и от этого звука становилось ещё тоскливее. Громов заметил, что садовые скамейки пусты, а на одной из них, прямо напротив пруда, лежало что-то тёмное.

Человек.

Он сидел, вернее, полулежал на скамейке, откинувшись на спинку. Одна рука покоилась на груди, вторая свешивалась вниз, почти касаясь земли. Ноги были вытянуты, носки смотрели врозь. Со стороны можно было подумать, что человек просто уснул, утомившись долгой прогулкой.

Если бы не глаза.

Глаза были открыты и смотрели прямо на приближающегося Громова. В них застыло то же выражение, что и у адвоката Рябинина: не ужас, не боль, а удивление. Последнее, запредельное удивление человека, который встретил смерть там, где совсем её не ждал.

Громов подошёл ближе, присел на корточки. Шея. Те же следы, те же багровые пятна, те же отпечатки пальцев, сдавивших горло с чудовищной силой. Только теперь, при дневном свете, они были видны ещё отчётливее.

– Кто? – спросил Громов, не оборачиваясь.

– Коллежский асессор Трубецкой, Пётр Петрович, – доложил Бахтин, заглядывая в записную книжку. – Служил в судебном ведомстве, секретарём. Шестьдесят два года. Жил неподалёку, на Садовой. Вдовец, взрослые дети, прислуга.

– Документы?

– При нём. Бумажник, часы, портсигар, сорок три рубля деньгами. Всё цело.

Громов кивнул. Та же картина. Ничего не тронуто. Не грабёж.

Он поднялся, отошёл на пару шагов, осмотрел скамейку. Чисто. Ни крови, ни следов борьбы, ни клочка одежды. Только сухие листья, которые ветер намел под ножки скамьи, и они лежали нетронутыми.

– Когда умер? – спросил он у подоспевшего доктора Рейнгардта. Старик сегодня был ещё мрачнее обычного.