Вячеслав Гот – Мисс Харроу и смерть на базаре (страница 1)
Вячеслав Гот
Мисс Харроу и смерть на базаре
Глава 1. Утренний чай и вчерашний свидетель
Мисс Харроу пила чай в то самое время, когда другие люди ещё спят или, на худой конец, мужественно чистят зубы. Она предпочитала селамский фарфор тончайшего зелёного оттенка — тот самый, который сама привезла из Трабзона семь лет назад и с тех пор не доверяла мыть ни служанке, ни даже водопроводной воде.
Чай был крепким, с бергамотом и маленьким квадратиком рахат-лукума на блюдце.
Она сидела у окна своей комнаты на втором этаже гостевого дома «Приют усталого купца». Окно выходило прямо на Центральный базар, и сейчас, в половине седьмого утра, площадь внизу была почти пуста. Только старый уборщик Азиз шаркал метлой по мокрым от ночного дождя камням, да пара грузчиков лениво перекатывала бочки с оливками.
— Вчерашний свидетель, — тихо повторила мисс Харроу, отставляя чашку.
Она произнесла эти слова так же машинально, как другие люди бормочут — «ну вот, опять дождь» или «где мои очки».
Дело было во вчерашнем свидетеле.
Вчера, ровно в три часа пополудни (мисс Харроу запомнила время, поскольку как раз вернулась с послеобеденной прогулки), молочник Хасан поднял шум у лавки медника Сулеймана: он обнаружил, что из его сумки пропал кошель с выручкой. Кошель нашёлся через десять минут под прилавком торговца зеленью Гульжан, в куче вялого укропа. Все посмеялись, пожали плечами и разошлись.
Но мисс Харроу заметила тогда одну странность.
Муж Гульжан — крепкий, молчаливый человек по имени Решат — стоял в тени своего навеса и смотрел не на кошель, не на Хасана и не на сбежавшихся зевак. Он смотрел на арку Второго ряда, где в этот момент появлялась запоздалая покупательница в сиреневой шали.
Решат смотрел так, будто видел привидение.
Когда же женщина в сиреневой шали скрылась за лавкой ковровщика, Решат вдруг перекрестился — хотя весь базар знал, что он мусульманин из правоверной семьи, перекреститься для него всё равно что свистнуть в мечети.
Мисс Харроу тогда ничего не сказала. Она вообще редко говорила первой. Но она запомнила.
И теперь, допивая свой чай и поправляя воротник строгого серого платья, она снова подумала о вчерашнем свидетеле. О том, как Решат побелел. О том, как его жена Гульжан, поймала взгляд мужа и на мгновение замерла с пучком петрушки в руке.
О том, что после этого инцидента с кошельком торговец коврами — старый Керим — вдруг закрыл свою лавку на два часа раньше обычного, сославшись на мигрень. Керим никогда не жаловался на мигрень. Ни разу за восемнадцать лет.
Мисс Харроу поставила чашку на стол, провела пальцем по краю блюдца — убедиться, что ни крошки рахат-лукума не пропало зря, — и взглянула в окно.
Внизу уже началась обычная базарная жизнь. Торговцы открывали ставни, расставляли товар. Где-то залаяла собака. Женщина в сиреневой шали — вон она, у киоска с керамикой — разглядывала пиалы.
Всё было спокойно.
Слишком спокойно для места, где вчера разыгралась маленькая комедия с кошельком.
И где, как теперь понимала мисс Харроу, сегодня должно случиться нечто совсем иное.
Она не знала — что именно. Но её чутьё, отточенное за годы одиноких прогулок, бесконечных чаепитий и многочасового сидения у окна, никогда не подводило её в главном: когда люди начинают лгать о пустяках, готовится убийство.
Мисс Харроу спустилась вниз ровно в семь, поздоровалась с сонным хозяином гостевого дома, отказалась от завтрака («у меня был чай, благодарю вас») и вышла на площадь.
Она не пошла смотреть на утренний базар.
Она пошла смотреть на Решата.
Через два часа на том же самом месте, у лавки пряностей и шерстяных тканей, найдут тело старого Керима.
Но сейчас мисс Харроу этого ещё не знала. Она знала только одно: Решат опять не спит. Его лавка открылась первой. И стоит он, глядя в ту самую арку Второго ряда, будто ждёт кого-то, кто давно не должен был прийти.
— Доброе утро, господин Решат, — сказала мисс Харроу, останавливаясь у прилавка с зеленью. — Не подскажете, свежая сегодня мята?
— Мята? — переспросил он, и в его глазах на долю секунды мелькнуло что-то очень похожее на страх. — Да... да, конечно. Мята у меня всегда свежая.
— Я про ту, — мягко уточнила мисс Харроу, — которую вы вчера смяли на полу, когда ваша жена нашла чужой кошелёк.
Решат побледнел.
Так же, как вчера.
Мисс Харроу улыбнулась самой безобидной из своих улыбок и взяла с прилавка пучок базилика, хотя терпеть не могла базилик.
— Заверните, пожалуйста, — сказала она. — И передайте привет вашей супруге.
Она отошла на три шага, когда сзади раздался крик.
Этот крик принадлежал не Решату.
Он принадлежал младшему сыну старого Керима, который пришёл открывать отцовскую лавку и обнаружил её открытой.
И отца внутри.
С ножом в горле.
Мисс Харроу не обернулась сразу. Сначала она закрыла глаза, сделала медленный вдох и только потом повернулась.
— Ах, — сказала она тихо. — Вот оно.
Базилик она так и держала в руке, когда через толпу уже бежал перепуганный стражник и когда Решат, — тот самый Решат, — начал кричать громче всех, что он ничего не видел, ничего не знает и вообще продаёт только зелень.
Вот тогда мисс Харроу всё поняла.
Она не знала, кто убийца. Но она знала, что Решат точно не преступник.
Слишком громко вопит для убийцы.
А настоящий преступник на базаре сейчас отмалчивается, скромно улыбается чуть шире обычного и думает: «Хорошо, что кошелёк вчера нашёлся. Все смотрели на кошелёк. Никто не смотрел на нож».
Глава 2. Базар открывается: первая ложь
Крик мальчика разлетелся над базарной площадью быстрее, чем это вообще возможно по законам акустики. К тому моменту, когда стражник Юсуф добежал до ковровой лавки Керима, вокруг неё уже толпилось не менее сорока человек. Торговцы бросали свои прилавки. Покупатели — те, что были в столь ранний час, — застывали с недонесёнными кошельками.
Мисс Харроу осталась стоять у зеленной лавки Решата. Она не побежала к месту преступления, как остальные. В её возрасте бегать неприлично, к тому же тело никуда не денется, а вот свидетели — те могут разбежаться или, что ещё хуже, договориться между собой, пока все суетятся и охают.
— Господин Решат, — сказала она спокойно, — вы не будете так любезны, подержите мой базилик.
Она сунула пучок в оцепеневшие руки торговца и медленно, насколько позволяло достоинство, направилась к месту происшествия. По дороге она считала лица. Это было её правило: в первые пять минут после убийства каждый человек выдает свою главную тайну — своим молчанием, своим положением рук или тем, на кого он смотрит.
Она прошла мимо лавки медника Сулеймана. Сулейман стоял, прислонившись к дверному косяку, и курил. Курил так глубоко, словно пытался заменить дымом кислород. Не побежал. Не закричал. Просто стоял и смотрел в сторону толпы немигающим взглядом человека, который уже всё знал до того, как всё случилось.
Мисс Харроу отметила это про себя, но не остановилась.
Она прошла мимо лавки торговки пиалами Фатьмы. Фатьма, наоборот, бежала так быстро, что её огромная юбка намоталась на колёса тележки с керамикой, и две пиалы уже разбились. Фатьма не заметила. Фатьма бежала к телу Керима с таким лицом, будто она сама его и убила, а теперь бежит извиниться. Это ничего не значило: Фатьма всегда так выглядела, когда кто-то умирал. Она была человеком крайностей.
Мисс Харроу прошла мимо лавки кузнеца Вагифа. Вагифа не было. Его лавка была закрыта, хотя обычно Вагиф открывался раньше всех «утренней звонкой работой», как он это называл. Странно. Вагиф не любил опаздывать. И ещё больше он не любил, когда что-то случалось без его участия.
Наконец мисс Харроу достигла ковровой лавки. Сын Керима — тонкий, нервный юноша лет семнадцати по имени Рустам — сидел на земле и трясся так, что его зубы выбивали дробь. Он не плакал. Он был в состоянии, когда плач уже невозможен.
Инспектора на месте ещё не было. Стражник Юсуф — толковый, но молодой и потому слишком громкий — уже начал спрашивать у всех подряд, кто что видел. Это была грубейшая ошибка: когда спрашиваешь всех сразу, никто не говорит правду. Мисс Харроу знала это по двадцати трём убийствам, свидетелем которых она так или иначе оказалась за свою жизнь. Двадцать три — достаточно, чтобы перестать считать убийства случайностью.
— Юсуф-эфенди, — тихо сказала она, подходя к стражнику, — вы не будете так добры, скажите этим людям, чтобы они разошлись по своим местам. Пусть каждый останется у своей лавки. Тело никуда не убежит, а вот свежий воздух телу сейчас полезнее, чем толпа.
Юсуф обернулся, уже готовый закричать на нахалку, но увидел серое платье, седые волосы, уложенные в строгую причёску, и спокойные, прозрачные глаза — и передумал.
— Госпожа Харроу, — сказал он, потому что весь базар знал её так или иначе. — Вы правы. Только... я не знаю, где инспектор. Послали за ним уже четверть часа назад.
— Инспектор придет, — ответила мисс Харроу. — А пока соберите людей. Не всех, а тех, кто был здесь до крика.
Она повернулась к толпе и вдруг заметила женщину в сиреневой шали. Та стояла в самом дальнем конце площади, у фонтана, и не двигалась с места. Не приближалась. Не убегала. Просто стояла, сжав руку на горле — будто её душат невидимые пальцы.