Вячеслав Гот – Леший ждёт у твоего окна (страница 4)

Она стояла на пороге, опираясь на клюку, и смотрела на мать с дочерью так, будто знала, что они придут. Не спросила, зачем, не удивилась – просто посторонилась, пропуская внутрь.

В доме у Агафьи пахло травами – горько, остро, на грани с духотой. Всюду висели пучки сушёных растений, на подоконниках стояли баночки с чем-то тёмным, на стенах висели старые иконы, тёмные, почти чёрные от времени.

– Пришла беда, – сказала Агафья, усаживаясь на лавку. – Я знала. Как только Марийка в город уехала учиться, я знала – лес за ней пойдёт. Городские стены – они от леса не защищают. Лес сквозь всё проходит. Он терпеливый.

– Он приходил ночью, – мать говорила тихо, но твёрдо. – Звал по имени. Стучал в окно.

– Стучал? – Агафья подняла брови. – Это плохо. Стук – это приглашение. Он стучит, чтобы ты открыла. Не открыла?

– Нет.

– Хорошо. Но он запомнит. Теперь будет каждый день приходить. Каждую ночь. Будет стучать, звать, шептать. Будет голосами близких говорить – отца твоего, матери, подруг. Будет плакать, будет просить. Не верь. Никогда не верь.

Старуха тяжело поднялась, подошла к одному из шкафчиков, долго в нём копалась, бормоча что-то себе под нос. Наконец вытащила маленький, потёртый мешочек из тёмной ткани, затянутый сыромятным ремешком.

– Держи, – сказала она, протягивая мешочек Марии. – Это оберег. В нём – земля с перекрёстка, соль, чертополох и волчья ягода. И ещё кое-что. Не развязывай, не смотри, что внутри. Носи на груди, под рубахой, чтобы к телу.

Мария взяла мешочек. Он был тёплым – будто Агафья держала его в руках долгое время – и тяжёлым, хотя весил не больше спичечного коробка.

– А он… поможет? – спросила она.

Агафья посмотрела на неё долгим, внимательным взглядом.

– Поможет, если ты сама поможешь. Оберег – это не стена. Это знак. Он показывает лесу, что ты знаешь, кто он, и помнишь границы. Лес уважает память. Забывчивых – не любит. А тех, кто не боится, но помнит – тех он обходит стороной.

– Я боюсь, – призналась Мария тихо.

– И правильно. Бояться – это не стыдно. Стыдно забыть страх и полезть туда, куда не надо. Страх – это тоже память. Он говорит: здесь опасно, стой. Слушай свой страх, Марийка. Он умнее тебя.

Старуха подошла к окну, отодвинула тяжёлую занавеску, выглянула на улицу. За окном было серо – солнце спряталось за тучами, хотя утром, когда они шли, оно ещё светило.

– Дождь будет, – сказала Агафья. – Сильный. Лес дождь любит. В дождь он сильнее. Не выходите сегодня никуда. И ещё…

Она обернулась, и лицо у неё стало вдруг чужим – не старушечьим, а древним, как те сосны, что стояли за околицей.

– Не смотри в тёмное стекло, Марийка.

– Что?

– Зеркала завесь. Окна закрыты – это хорошо, но стёкла остались. Стёкла – это глаза дома. А ночью, когда в доме темно, а снаружи темно – стекло становится чёрным. И в этой черноте он может показаться. Увидит твои глаза – и войдёт. Леший видит глаза, Марийка. Всегда. Он по глазам находит душу.

Мария невольно поднесла руку к лицу, будто пыталась закрыть глаза ладонями.

– А если я случайно посмотрю?

– Не смотри, – повторила Агафья жёстко. – Если увидишь в чёрном стекле лицо – своё или чужое – не вглядывайся. Отвернись. Перекрестись, если крещёная. И скажи: «Не моё, не твоё, не наше». Три раза. И уходи. Не оборачивайся.

Она помолчала, потом добавила тише:

– И матери скажи. Она знает. Она всё знает. Просто молчит, потому что боится. Мы все боимся. Но бояться – это не значит сдаваться. Ты поняла?

Мария кивнула, сжимая в кулаке тёплый мешочек.

Домой они возвращались молча. Небо обложило тучами, ветер налетал порывами, гнул траву, бросал в лицо сухие песчинки. В деревне было пусто – ни души, ни собаки, ни кошки. Все сидели по домам, закрывшись на все засовы, и, наверное, тоже завешивали зеркала и не смотрели в тёмные стёкла.

Мария шла быстро, почти бежала, но на полпути что-то заставило её остановиться.

На обочине, у самой канавы, лежала птица.

Ворона, ещё тёплая, с раскрытым клювом и широко распахнутыми глазами. Она не была мертва – по крайней мере, не похоже. Она просто лежала, тяжело дыша, и смотрела прямо перед собой. В её глазах, чёрных и блестящих, было что-то… знакомое.

Мария наклонилась, чтобы рассмотреть ближе, и в этот момент птица дёрнулась, повернула голову и посмотрела на неё.

В этом взгляде не было ничего птичьего.

Он был осмысленным. И древним. И зелёным – хотя у ворон не бывает зелёных глаз.

Мария отшатнулась, едва не упав в канаву. Птица медленно, очень медленно поднялась на лапах, расправила крылья – и взлетела. Тяжело, неуклюже, как будто крылья не слушались её, как будто она не привыкла ими пользоваться.

Взлетела и села на ветку ближайшей сосны.

Сосна наклонилась к ней. Мария видела это своими глазами – ствол не шелохнулся, но крона… крона качнулась в сторону птицы, как будто дерево приветствовало её. Или слушалось.

– Мария! – оклик матери прозвучал резко, испуганно. – Что ты смотришь? Идём!

Мария рванула с места, не оглядываясь. За спиной она слышала тяжёлые хлопки крыльев – ворона взлетела следом, держась на высоте крыш, провожая её до самой калитки.

Они влетели в дом, задвинули засов, проверили все окна. Мать тяжело дышала, привалившись к двери спиной.

– Что ты там увидела? – спросила она.

– Птица… – Мария сглотнула. – Ворона. Она смотрела на меня. У неё были зелёные глаза.

Людмила Петровна побледнела так, что даже губы стали белыми.

– Завесь зеркала, – сказала она глухо. – Сейчас. И не смотри в окна. Даже заколоченные. Не смотри.

Мария наконец заплакала – тихо, беззвучно, пряча лицо в ладонях. Мешочек с оберегом, который она так и держала в кулаке, намок от слёз, и ей показалось, что он стал холодным.

А за окном, за досками, за стёклами, начинался дождь. Крупный, тяжёлый, он бил по крыше, по стенам, по закрытым ставням. И в этом шуме Марии слышалось что-то ещё – глухой, ритмичный стук.

Тук. Тук. Тук.

Как костяшки пальцев по дереву.

Она завесила зеркало в своей комнате старым полотенцем, но всю ночь ей казалось, что за тканью кто-то есть. Кто-то, кто смотрит из темноты стекла зелёными глазами и ждёт, когда она ошибётся.

Ждёт, когда она забудет бабушкины слова.

«Не смотри в тёмное стекло, Марийка. Леший видит глаза».

Она не смотрела.

Но чувствовала взгляд затылком, спиной, каждой клеточкой тела.

И знала – он тоже смотрит. И терпеливо ждёт.

Глава 3. Тень на занавеске

Они завесили все зеркала.

Мария делала это молча, снимая с вешалки старые полотенца, скатерти, куски плотной ткани, которые мать хранила «на всякий случай». Она накрывала ими овальные и круглые поверхности, в которых могло отразиться что-то, что не должно было видеть её лица. В ванной она заклеила маленькое зеркальце над раковиной куском лейкопластыря – крест-накрест. Мать, увидев это, ничего не сказала, только кивнула и сделала так же.

К вечеру дом напоминал жилище, которое готовятся покинуть навсегда. Всё было закрыто, завешено, запечатано. Даже окна – и те смотрели наружу только узкими щелями между досками, и в этих щелях уже не было света, только серая, мутная полоска, которая с каждым часом становилась всё темнее.

Дождь не прекращался.

Он шёл весь день – ровный, монотонный, без грома и молний, просто вода, льющаяся с неба плотной стеной. Мария сидела на кухне, обхватив руками кружку с давно остывшим чаем, и слушала, как капли барабанят по крыше, по стенам, по доскам, прибитым к окнам. Этот звук был везде. Он заполнил дом, вытеснил тишину, но не принёс с собой спокойствия – только тяжёлую, давящую тоску.

Мать возилась в другой комнате, перебирала какие-то вещи, но Мария знала – она тоже слушает. Слушает, не пробивается ли сквозь шум дождя что-то ещё. Стук. Шаги. Голос.

– Ложись спать, – сказала мать, появляясь в дверях. – Я посижу у входа.

– Я не усну.

– Не надо спать. Просто ложись. Так безопаснее.

Мария не стала спорить. Она поднялась, поставила кружку в раковину и пошла в свою комнату. В коридоре она остановилась, глядя на завешенное зеркало. Ткань висела ровно, без единой складки, но Марии показалось, что она… дышит. Слегка, едва заметно, как грудная клетка спящего человека.